– Ну и болван же я! – сказал Лысый. Подрядился на работу, и где в сумасшедшем доме! Он потер плешь. – Ты мне за все заплатишь, Блесси, за все, что тут наворочено. Слышал?

Блесси вернулся к своей койке. Он взял лежавшую на одеяле куртку и кепи. Лысый вцепился в него.

– Ты куда?

– Оставь, – сказал Блесси. – Я не с-сбегу. Я не с собираюсь удирать!

– Завтра мы с тобой поговорим, – сказал Рейнольдс.

Блесси пожал плечами и вышел.

– Этот – настоящий. Из такого выйдет толк. – Из него выйдет толк, – пробормотал Рейнольдс.

– И ты туда же? Рехнулся за компанию? – сказал Лысый.

– Смейся, смейся, – ответил Рейнольдс. Дойдет и до тебя черед, тогда поймешь, в чем дело.

– Мы с Рокфеллером пока что не беспокоимся, – сказал Лысый и зевнул. – Слушайте, бродяги! Я гашу свет. С Новым годом и, сделайте такую милость, не помирайте вы больше сегодня ночью.

– Неужели нам придется спать с ним в одной комнате? – спросил Льюк, показывая на мертвое тело.

– А что же, в контору, что ли, прикажете его взять?

– Мне не нравится, что он лежит здесь.

– Ах, скажите пожалуйста! Ложись спать. Его заберут через час. – Эй! – Лысый увидел пальто в руках у Льюка. – Где это ты достал?

– Мне его дали.

– Чье это? О’Шонесси? – допытывался Лысый.

– Его. Ну и что же?

Лысый вцепился в пальто.

– Он мне остался должен за неделю. Пальто – мое.

– Вы не имеете права, – отбивался от него Льюк. – Он мне сам дал. Тот, другой.

– Лучше отдай, а то, смотри, дружок, упеку я тебя за воровство.

Льюк выпустил пальто из рук.

– Это нечестно, – сказал он.

Лысый ухмыльнулся.

– С Новым годом, Техас! – И вышел из комнаты.

Зетс вдруг с ожесточением плюнул.

– Все плохо. Все никуда не годится, – сказал он.

Рейнольдс тихо засмеялся. Он прикрыл заплывший глаз рукой, а здоровым весело подмигнул поляку.

– Это самый первый урок, – сказал Рейнольдс. – Я с этого же начал. На втором уроке поймешь, почему все плохо. Как по-твоему, почему?

Зетс молча смотрел на него.

Рейнольдс засмеялся и показал на свой глаз.

– Вот, полюбуйся, – сказал он. – Это меня полицейский в подземке угостил за то, что я продавал газету, газету, которую издает рабочий класс. Как по-твоему, почему он меня ударил?

Зетс непонимающе смотрел на него.

– Пойдем, – сказал Рейнольдс. Он потянул Зетса за руку.

– Куда пойдем?

– В уборную. Я хочу с тобой поговорить.

Рейнольдс повел его за собой.

– В уборной много чем можно заниматься, – шутливо добавил он и, приложив ладонь к заплывшему глазу, рассмеялся.

Они ушли в уборную. Свет в комнате погас.

Льюк Холл подошел к Ноксу.

– Можно лечь поближе к вам? – робко спросил он. – Сегодня канун Нового года, одному как-то не хочется оставаться.

– Пожалуйста, пожалуйста, вежливо ответил старик. – Голос его перешел в шепот. – Как я рад, что Лысый не углядел башмаков! – Он стоял, зажав под мышкой башмаки умершего.

– Плохо мне будет без пальто, – грустно сказал Льюк.

– Знаешь что? – воскликнул старик таким тоном, будто он только что сделал важное открытие. – У меня была очень тяжелая жизнь! Да, сэр! Сегодня канун Нового года, и я могу сказать это вслух: собачья жизнь! – Он погладил бородку. – Мне хотелось стать врачом, а учиться не пришлось. Сначала жил на ферме у родителей, учить меня им, конечно, было не по средствам. Потом стал трамвайным кондуктором в Бруклине и все равно не сводил концов с концами. Так и прозябал всю жизнь. – Старик помолчал. – Впрочем, поздно об этом думать, – печально закончил он.

– Хорошо бы разбогатеть, – сказал Льюк, – но ко мне деньги тоже не идут.

– Да, – продолжал Нокс, – как подумаешь, так бог никого из нас своими щедротами не баловал. Вот, например, я – у меня были все данные, чтобы преуспеть в жизни, а почему-то ничего из меня не вышло. Чем больше работаешь, тем меньше получаешь. Но я все-таки не хочу сдаваться. Может, когда-нибудь и добьюсь своего.

– Мне бы хотелось получить местечко в каком-нибудь банке на Уолл-стрит, – сказал Льюк. Говорят, что с этого и надо начинать.

Старик потер глаза кулаками, точно сонный ребенок.

– Устал, – жалобно проговорил он. Потом залез под одеяло, положил башмаки умершего под подушку. – Даже в шкафчик не решаюсь их спрятать. Хорошие башмаки. Голова его коснулась подушки, и он задремал.

Льюк перебрался на другую койку поближе к Ноксу. Он снял комбинезон и лег. Приятно было лежать, закутавшись одеялом до самого подбородка.

В комнате было темно и тихо. В окно долетал шум Бауэри. Льюк повернулся к старику.

– Давайте споем гимн, – предложил он. – Чувствуешь себя таким одиноким. Хочется как-то отпраздновать Новый год.

Нокс не ответил.

– Вы спите, друг мой?

Послышался храп.

«Хорошо бы хоть гимн спеть, – грустно подумал Льюк. – Сегодня Новый год».

Он шмыгнул носом и повернулся на другой бок. Наверху, должно быть, садятся за новогодний ужин. Он проголодался. А что сейчас делается дома? Может быть, его старики тоже голодные?

Несколько минут он лежал тихо. Потом тихонько запел. Он пел шепотом:

– Хороший гимн, – сказал Льюк самому себе. А что, если работы так и не будет? К горлу подступили слезы. Он уткнулся лицом в подушку и тихо заплакал. – Господи Иисусе! – молился Льюк. – Мне нужна работа. Сделай так, чтобы у меня была работа, пока я не умер, как вот этот несчастный. Ты мне поможешь, господи? Поможешь?

В комнате было тихо.

Все спали.

Бенсон, пошатываясь, открыл дверь. Он добрался до своей койки, лег навзничь и уставился в потолок. Горбун повернулся с боку на бок и закашлял. Старик Нокс крепко спал и всхрапывал во сне. А Льюк лежал, свернувшись клубочком, как ребенок, и лицо у него было мокрое от слез.

Маленький кок с заплывшим глазом и смешным кадыком расхаживал по уборной вместе с рябым польским рабочим. Маленький кок говорил, и рабочий внимательно слушал его, сосредоточенно нахмурив брови.

А город поджидал, когда часы пробьют полночь. И вдруг рев машин, звон колоколов и голоса – все зазвучало сразу, наперебой. Церковные колокола звонили, такси давали гудки, люди поздравляли друг друга и обнимались.

Наступила полночь. Наступил праздник. Наступил Новый год.

Две или три недели доктор Ортолано не был в Феце: по поручению султана, то есть самого владыки Марокко, молодой ученый ездил в окрестности столицы, чтобы произвести кое-какие научные исследования и познакомиться с появившеюся среди обитателей береговой полосы загадочною болезнью.

Поездка не дала серьезных результатов. Эпидемия, постигшая побережье, оказалась незначительной вспышкой, обусловленною невероятной грязью в тех рыбачьих поселках, где гнездились очаги заболевания, и бедностью их жителей.

Вернулся в Феце Ортолано поздно вечером и потому не мог исполнить своего желания немедленно пойти во дворец с докладом о увиденном и услышанном.

– Ничего, успею сделать это и завтра! – решил он, укладываясь спать, – Султан Мулэй по-своему добр и великодушен! Вероятно, мне удастся добиться выдачи денег из казны для оздоровления пораженных болезнью поселков без всякого затруднения!

С этою мыслью Ортолано, утомленный поездкой, заснул сном праведников.