Он сорвал со своей головы шапку с лампочкой и светом этой лампы осветил бледное, как мел, лицо Джесси и вместе свое собственное, покрытое угольной пылью, словно маской, лицо.

– Гарри! – пронесся стон миссис Дэнфорд. Ты Гарри Марвин! Ты жив! О Господи! Но ведь он сказал, что ты умер? Он сказал, что сам видел твой труп.

– Труп? – засмеялся Гарри, снова надевая на голову шапку с лампочкой. Может быть, в самом деле, было бы лучше для меня, если бы я остался там, под землей. Но нашелся один добрый человек, который вытащил меня, искалеченного, наружу. А другой за свой собственный счет поместил меня в частную лечебницу, потом отправил в горы и на море, ведь мне грозила чахотка! Джон Дэнфорд – так звали его. Он из наших, кольвильских. Теперь, говорят, чуть не миллионер… Я пять-шесть лет не имею от него никаких вестей!

– Дэнфорд? Ха-ха-ха! – злым смехом засмеялась Джесси. – Хочешь увидеть его? Он там!

– Где? – оглянулся Гарри.

– Там! там! В той шахте! Хочешь знать, кто он, твой благодетель? Джон Дэнфорд – мой муж!

– Твой муж? – тупо повторил он слова взволнованной женщины.

– Хочешь знать, что он для тебя сделал? – продолжала говорить она четким шепотом, похожим на шипение. – Он тогда, в Кольвиле, держал тебя в больнице и каждый день получал сведения о состоянии твоего здоровья, а мне… Мне он сказал сначала, что ты засыпан землей, потом – что тебя нашли, потом что ты мертв, что тебя похоронили.

– Он это сказал? Но… но зачем?

– Зачем? О, как ты глуп, Гарри – ломая руки, шептала Джесси. Дэнфорд был влюблен в меня, она добивался того, чтобы я стала его женой. У меня было небольшое приданое, а ему были нужны тогда деньги, потому что он только что начинал свои спекуляции. И он знал, что я люблю тебя, и вот… Гарри! Я нашла тебя! Я не могу больше! Я ненавижу его, и я не могу, я не могу остаться с ним! Уйдем, Гарри! Навсегда уйдем! Она схватила его за руку с неженской силой.

– А дальше? вымолвил он угрюмо и тоскливо.

– Все равно! – шептала она. – Будь проклят он, и будь проклято его золото! Я готова быть прачкой, поденщицей, кем хочешь, лишь бы не жить с негодяем!

Гарри, по-видимому, собирался сказать что-то, но в это мгновенье земля заколебалась у них под ногами, раздался грохот, из галереи, куда ушел Джон Дэнфорд, стремительно вырвалось облако едкой пыли, закутавшее стоявших словно туманом.

– Гарри! – вскрикнула миссис Дэнфорд, порываясь бежать, спотыкаясь почти падая. Мы погибнем, Гарри!

– Стой смирно! Кажется, мы не погибнем. Но он твой муж, боюсь, что…

– Куда ты, Гарри? Что ты задумал?

– Пусти! Я должен помочь ему! Там, в старой шахте, – обвал. И, должно быть… Господи! Его лампа подожгла деревянную обшивку! Да пусти же меня, Джесси!

– Ни за что! Ты сам погибнешь там, спасая негодяя!

Но он вырвался из ее рук и кинулся в шахту, поглотившую Джона Дэнфорда.

– Гарри! Ради Бога, Гарри кричала раздирающим голосом вслед ему миссис Дэнфорд.

Но он не слышал ее крика. Она уже пробирался по галерее, заваленной обломками обвалившейся деревянной обшивки и глыбами камня. А навстречу ему рвалось пламя начинавшегося пожара, он не ошибся, предположив, что лампочка Джона Дэнфорда подожгла обломки дерева.

Однако через пять минуть он вернулся к находившейся в состоянии, близком к обмороку, Джесси.

– Скорее – кричал она. Надо бежать, звать на помощь! Я оттащил его от места пожарища, но больше ничего не смог сделать, не имея ни кирки, ни лопаты!

И они побежали по подземным галереям.

Гарри Марвин увлекал за собой изнемогавшую и задыхавшуюся Джесси. И на ходу одною рукой он обрывал с себя остатки фланелевой рубашки: когда Гарри вытаскивал Джона Дэнфорда из горящей шахты, искры падали на него самого, и его рубашка загорелась.

На углу, на повороте, Гарри увидел прикрепленный к стене ящик сигнального аппарата. Через мгновенье на пыльный пол галереи посыпались осколки стекла и трезвон понесся по всей шахте. Откуда-то доносилось завывание сирены, возвещавшей грозившую шахтерам опасность.

– Пожар.

И несколько минут спустя терявшая уже сознание миссис Джесси Дэнфорд услышала голоса, увидела бегущих к загоревшейся шахте людей с шлангами, топорами и баграми. Гарри возле нее не было. Он снова бросился в горящую шахту, показывая дорогу спасательному отряду.

Чьи-то дюжие руки подхватили Джесси, поволокли, усадили в «клетку». Словно побежали вниз, вниз темные корявые стены вертикальной штольни.

– Успокойтесь, успокойтесь, миссис! – услышала Джесси голос старшего инженера. – Еще не все потеряно! Ваш муж жив, и вам нет оснований отчаиваться!

– А… а другие? – подавленным голосом спросила Джесси.

– Какие другие? – удивился инженер. – Но ведь, кроме вас троих, там никого не было. Штейгер не имел права пускать вашего мужа в шахту одного. За это, конечно, он поплатится увольнением со службы… Он жив! Он, впрочем, молодец: ведь это он, рискуя собственной жизнью, вытащил из галереи вашего мужа. Может быть, во внимание к этому подвигу дирекция еще найдет возможным ограничиться по отношению к нему простым выговором…

– Где мой муж? – спросила Джесси.

– В лазарете. Его только что отправили туда. Но вам нельзя его видеть. Доктор не позволяет!

Джесси закрыла обеими руками бледное лицо. Управляющий каменноугольной шахтой отошел от молодой женщины в сторону и обратился к стоявшему в углу старику – бухгалтеру, шепча ему:

– Дьявольская история! Ведь Марвин совершенно напрасно вытаскивал из-под обломков и из огня этого беднягу, рискуя собственной шкурой! У того ведь все кости переломаны. Он уже агонизирует!

– Но, может быть, доктора…

– Ах, оставьте вы в покое докторов! Они чудес, ведь, не совершают! Неприятно, черт возьми! Ведь это на моей обязанности будет оповестить эту даму, что она из замужней женщины обратилась в вдову! И какого дьявола этому Дэнфорду понадобилось лезть в старую шахту? Словно нарочно смерти искать сюда приехал из Лондона!

В это время в дверях конторы показался служитель из лазарета. Увидев управляющего, он опустил вниз руку, показывая на землю.

– Сударыня! – вздрогнув, хриплым голосом вымолвил управляющий, обращаясь к Джесси. – Миссис Дэнфорд! Мне очень неприятно… Но мы все смертны… Ваш супруг…

И он закончил, отворачиваясь, чтобы не видеть бледного лица Джесси:

– Ваш супруг только что скончался в приемном покое лазарета, миссис Дэнфорд! Джесси поднялась и, пошатываясь, направилась к выходу из конторы.

Тут ее встретил успевший уже перевязать свои ожоги и переодеться Гарри Марвин. – Он умер! – сказал штейгер глухим голосом.

– Я уже знаю! – беззвучно ответила Джесси.

И потом прошептала:

– Словно судьба отомстила! Расплата!

Они направились к стоявшему несколько в стороне лазарету.

Он внезапно проснулся среди ночи и удивился, увидев свет в комнате. Он сел, обвел изумленными глазами комнату и, увидя свою жену за шитьем, сказал ей:

– Почему ты не ложишься?

Она подняла взгляд от работы и посмотрела на него своими блестящими глазами. Она хотела улыбнуться, но у нее вышла только гримаса. Она опустила голову и вытерла слезы.

– Ложись, сейчас должно быть поздно, – опять обратился к ней муж.

Она еще ниже опустила голову и ответила неуверенным голосом.

– Окончу это и сейчас же лягу.

Женщина, сидя у стола, шила при свете лампы, дрожащий свет которой очерчивал на потолке золотистый круг. На одной из стен вырисовывался ее силуэт, удлиненный, неопределенный, смутный, как будто видимый сквозь туман. Она была утомлена, но не хотела ложиться, зная, что не сможет заснуть. И она не могла шить. Она сделала два быстрых стежка и застыла с руками, опущенными на юбку, и с глазами, устремленными в пространство. Она думала о своей дочурке, которую она сегодня утром отдала в услужение.

Побуждаемые голодом и нищетой, они приняли грустное решение отдать ее в услужение не для того, чтобы она зарабатывала деньги, а чтобы она могла есть каждый день. Они были уже взрослые и привыкли к страданиям, но дочка была такая слабая и болезненная. Однако мать не могла привыкнуть к мучительной мысли, что ее дочь больше не с ними. Никогда за эти двенадцать лет они не разлучались ни на один день и все ей в этот вечер казалось таким странным, таким необычным, как будто она находилась в чужой стране. Часто она спрашивала себя, что теперь делает ее дочь, и мысль, что ей тяжело, что она одна, без них, в чужом доме, – эта мысль наполняла ее мертвящим ужасом. И этот ужас увеличивался, когда она думала о плохом обращении хозяев, которые наверное ругают и, может быть, даже бьют ее.