– Эй, Лилипут! Недоносок! Иди же помогать!..

Экс-карлик выпрямился и проговорил с комическою важностью:

– Я не недоносок! Я имею 1 метр 42 сантиметра, без каблуков. Это рост господина Тьера!..

В час вепря 24 января 9 года эры Канъэй тихо отошел в вечность в своей опочивальне в западной части замка Эдо старый экс-сёгун князь Хидэтада. Болел он всего несколько дней. Почувствовав приближение конца, он призвал к своему ложу молодого князя Иэмицу, третьего по счету сёгуна из рода Токугава, и в присутствии ключника Дои Тосикацу и садоского воеводы Тодо Такатора передал ему свое завещание вместе с фамильным мечом работы знаменитого мастера Масамунэ из Айзу. Этот меч носил во время битвы при Сэкигахара их предок, священной памяти сёгун Изясу, и меч хранился в доме Токугава как самое драгоценное фамильное сокровище.

Вопрос о дне объявления траура вызвал среди сановников немалые споры. Заведовавший во дворце чистотой и порядком Ии-камон-но-ками горячо доказывал, что с объявлением кончины экс-сёгуна торопиться не следует, ибо, хотя в стране и царят теперь мир и спокойствие, у всех еще свежа в памяти эпоха Гэнна; трудно предвидеть, какими потрясениями может сопровождаться кончина князя, лучше установить на время секретный траур, а там, приняв необходимые меры, можно будет траур и обнародовать.

Мнение это имело много сторонников, но молодой и решительный князь Иэмицу объявил, что опасаться нечего, и послал гонцов ко всем даймё с вестью о скоропостижной кончине отца.

Тело покойного было омыто руками прислуживающих отроков и положено в гроб, носивший название «Покоище высокого тела». Впредь до перенесения в храм Зодзёдзи на горе Санъэнзан, назначенного на 27 января, гроб с телом был поставлен во «внешней палате отдыха», имевшей точно такой же вид, как и помещение, где скончался старый князь. Перед гробом начались еженощные бдения приближенных воинов князя и тех из даймё, которые выразили особое желание на них присутствовать.

Ночное бдение в замке 26 января привлекло особенно много народа – раза в два больше, чем накануне, – ибо это была последняя ночь перед окончательным расставанием с прежним господином.

В дежурство на это ночное бдение были назначены отроки из свиты тадзимаского воеводы Акимото Ясутомо.

Пятнадцатилетний отрок Мицунодзё сидел в последнем ряду с левой стороны от гроба близ раздвижной двери «фусума». Назначенный состоять при особе сёгуна с нового года, Мицунодзё так и не успел быть представленным старому князю, проживавшему в западной части замка. Он видел князя только раз, и то издалека, во время представления «но». В его памяти запечатлелись лишь огромные уши князя, пользовавшиеся широкой популярностью. Поэтому кончина старого князя не произвела на него большого впечатления и не вызвала в нем особенного чувства печали. Но пламя от свечей в серебряных подсвечниках, ярко горевших перед гробом, покрытым белоснежным шелковым покрывалом; освещенные этим пламенем груды цветов магнолии – приношения от разных даймё; наконец, строгий и важный вид муцуского воеводы Датэ Масамунэ, ключника Дои Тосикацу, начальника гвардии Тачибана Мунэсигэ, князя Мацудайра Синтаро Мицумаса, тадзимаского воеводы Асано Наганари и других знатных даймё, чинно, в глубоком молчании сидевших перед гробом, – все это настраивало Мицунодзё на торжественный лад.

Торжественное, благоговейное настроение не покидало его с часа обезьяны, когда он впервые сел на свое место. Он не пробовал даже пошептаться со своим закадычным другом Амано Сакичиро, который пришел несколько позже и сидел теперь рядом с ним. Он ничем не нарушал своей чинной позы и продолжал хранить безмолвие. Но прошло еще около часа, и Мицунодзё почувствовал, что ему совершенно примелькались эти строгие и торжественно-печальные лица присутствующих; картина постепенно утратила впечатление новизны. Первоначальные мимолетные думы о покойном старом князе, о смерти, с неизбежностью рока постигающей всех: и сёгунов, и экс-сёгунов, и простых смертных; о своем деде Синсё Магобэе Мунэфуса, погибшем смертью верного вассала при Нагакутэ; наконец, о бабушке, которая скончалась совсем недавно, все эти мрачные думы куда-то исчезли, сменились размышлениями о том, когда же будет отменен указ о запрещении умерщвления животных, изданный по случаю смерти князя, и можно будет опять заняться любимым делом соколиной охотой. В голове Мицунодзё мелькнуло смутное воспоминание о том, что в буковом лесу в долине Кэйсэйгакубо, возле горы Хакусан водилось много разной дичи. Ему вдруг захотелось спросить у сидевшего рядом Сакичиро, каким показал себя на охоте сокол, которого Сакичиро залучил недавно и которым он так хвастался. Мицунодзё уже приготовился потянуть друга за рукав и тихонько задать ему вопрос, но серьезный вид Сакичиро расхолодил его и заставил отказаться от этого намерения.

После того как китайские часы в передней пробили двенадцать, строгая чинность поз присутствующих стала понемногу исчезать. Сидевший саженях в двух правее Мицунодзё хигоский воевода Като Тадахиро, которого во дворце потихоньку называли жалкой пародией на его отца, бывшего выдающейся личностью, начал ерзать коленями уже давно – часов с восьми вечера. Теперь он выкинул колени в сторону и, чтобы не упасть, сидел, опершись правой рукой о жаровню с тлеющими углями. Но самой непринужденной позой на общем фоне выделялся князь Датэ Масамунэ. Он находился в переднем ряду вместе с крупнейшими даймё, а сидел так, как будто вокруг него никого не было: сложив ноги калачиком. Такую позу принимают буддисты секты дзэн, когда они погружаются в созерцательное состояние. Быть может, князь Масамунэ, уже давно примкнувший к этой секте, был погружен сейчас в созерцание? Его единственный глаз был плотно закрыт, и князь сидел совершенно неподвижно.

Назначенный заведовать церемониалом похорон начальник дворцовой стражи Мацудайра Масацуна тоже немного сдал сравнительно с той безукоризненно чинной позой, в какой он сидел с вечера. Но среди присутствовавших все-таки нельзя было найти ни одного, кто осмелился бы сложить ноги калачиком, следуя примеру князя Масамунэ, попытки дать некоторую свободу ногам предпринимались, но лишь постольку, поскольку это не нарушало степенности официальной позы. Бой китайских часов послужил знаком для служек, начавших разносить присутствующим чай и печенье. Уставшие сидеть с вечера в одной и той же позе люди с жадностью набросились на чай. Это внесло оживление и дало толчок для разговора, который вспыхнул неизвестно где и быстро распространился по всей зале. Разговор вращался преимущественно вокруг смерти дэваского воеводы Морикава, добровольно последовавшего в могилу за князем.

– А особенно завещание его внимания достойно. Написано в нем так: «Хотел я, со светом расставаясь, стихами свои чувства выразить, да подумал, что зря на это время потрачу, а от князя отстану, так стихов на прощанье не оставляю». Каково это! Не дороже ли десятков, сотен всяких стихов?

Так говорил сидевший прямо перед Мицунодзё знаменный воевода Мацудайра Горо, обращаясь к своему соседу – нагатоскому воеводе Сакаи. Тот в знак согласия важно кивнул головой и спросил в свою очередь:

– Ведомо мне, что был покойный долгое время в большой опале у князя. А что же князь?..

Мацудайра Горо заторопился, словно ждал этого вопроса:

– Вот в том-то и дело. Семь лет держал его князь в опале, а на смертном одре, как позвали нас прощаться, сам изволил спросить: где Морикава?

– Скажите на милость! – произнес нагатоский воевода таким тоном, словно ответ собеседника потряс его до глубины души.

– И то сказать, еще ребятами вместе играли, а тут случилось, разгневался на него князь, а в душе-то, оказывается, все-таки не переставал о нем думать. Как услышал Морикава про князевы слова, так и задумал, должно быть, последовать в могилу за князем, – продолжал Мацудайра Горо, обращаясь уже не к одному нагатоскому воеводе, а ко всем окружающим.