– Корнелия, скажи Хепси, пусть снимет свой колпак, я ее плохо вижу.

Глаза у нее широко открылись, и комната выступила из мрака, точно картина, которую она где-то видела. Стены темные, и к потолку вытянутыми углами ползут тени. На высоком черном комоде пусто, отсвечивает только фотография Джона, увеличенная с миниатюрной, и глаза у Джона совсем черные, хотя на самом деле должны быть голубыми. Вы же его никогда не видели, откуда вам знать, какой он был? Но фотограф уверял, что портрет лучше и быть не может, прекрасный, роскошный портрет. Правильно, получилось у него хорошо, настоящая картина, но это не мой муж. Столик у кровати покрыт полотняной скатеркой, на нем свечка и распятие. Лампы у Корнелии с шелковыми абажурами, свет от них голубоватый. Что это за освещение – так, дешевка. Ты проживи сорок лет с керосиновыми лампами, вот тогда оценишь бесхитростное электричество. Она почувствовала себя полной сил и увидела доктора Гарри с розовым нимбом вокруг головы.

– Вы прямо как святой, доктор Гарри, но, уж поверьте мне, больше святости вам вряд ли прибавится.

– Она что-то сказала.

– Я тебя слышу, Корнелия. Что вы тут затеяли?

– Отец Конноли говорит…

Голос у Корнелии пошатнулся и стал подпрыгивать, точно коляска на ухабистой дороге. Раза два-три он завернул за угол, и снова подался назад и никуда не приехал. Бабушка легко, во весь рост, встала в коляске и хотела взять вожжи, но рядом с ней сидел человек, и она узнала его по рукам, которые правили лошадью. Она не взглянула ему в лицо, потому что и так знала, кто он, но посмотрела вперед – туда, где деревья сгибались над дорогой и кланялись друг другу, а сотни птиц пели мессу. Ей тоже захотелось петь, но вместо этого она сунула руку за пазуху и вынула оттуда четки, и отец Конноли торжественным тоном проговорил что-то по-латыни и пощекотал ей пятку. О, господи, перестаньте безобразничать! Я замужняя женщина. Ну и что, если он сбежал, оставив меня одну лицом к лицу со священником? Я нашла другого, в тысячу раз лучше. Я бы ни на кого своего мужа не променяла, разве только на самого святого Михаила, и так тому и передайте, а заодно и мою благодарность в придачу.

Свет блеснул ей на закрытые веки, и глухой рокот сотряс все ее тело.

– Корнелия, что это – молния? Я слышу гром. Будет гроза. Закрой все окна. Позови детей домой…

– Мама, мы здесь, мы все тут.

– Это ты, Хепси?

– Нет, это я – Лидия. Мы торопились, хотели как можно скорее приехать. – Их лица плавали над ней и вот – уплыли. Четки выпали у нее из рук, и Лидия снова вложила их, Джимми хотел помочь, их руки соприкоснулись, бабушка уцепилась двумя пальцами за его большой. Зачем тут четки, надо чтобы что-то живое. Она была так потрясена всем этим, что мысли у нее метались по кругу. Господи милостивый! Значит, моя смерть пришла? А у меня и в мыслях этого не было. Мои дети все съехались, чтобы быть при мне, когда я буду умирать. Но мне еще рано, я еще не могу. Всегда терпеть не могла, когда меня застигают врасплох. Я хотела еще подарить Корнелии мои аметисты, – Корнелия, аметисты тебе, только давай их поносить Хепси, когда ей захочется, и… доктор Гарри, помолчите, пожалуйста. Вас никто сюда не звал. Боже мой, боже! Подожди минутку. Я хотела распорядиться насчет земельного участка. Джимми он не нужен, а Лидии когда-нибудь понадобится, при ее-то никчемном муженьке. Я собиралась докончить вышивку на алтарном покрове и послать сестре Борджиа шесть бутылок вина, это ей от расстройства пищеварения. Отец Конноли, я хочу послать шесть бутылок вина сестре Борджиа, напомните мне об этом.

Голос Корнелии заметался из стороны в сторону, круто накренился и рухнул.

– Мама, мама, ой, мама…

– Я не ухожу, Корнелия, меня застигли врасплох. Не могу я так уйти.

Ты еще увидишь Хепси. Как она там? «Я думала, ты так и не придешь». В поисках Хепси бабушка свершила путешествие далеко во внешний мир. А что, если она так и не найдется? Что тогда? Ее сердце стало падать все ниже и ниже, смерть была бездонна, не было ей конца. Голубоватый свет лампы, проникавший сквозь абажур, сузился до крошечной точечки в центре ее мозга, он вспыхивал и угасал, подмигивал, точно глаз, он тихонько мерцал, все убывая и убывая. Свернувшись калачиком внутри себя, бабушка изумленно и настороженно вглядывалась в точечку света, которая была ею самой. Ее тело стало теперь более густой тенью в бесконечном мраке, и этот мрак скоро обовьется вокруг света и проглотит его. Господи, где твое знамение!

А знамения и на этот раз нет. И снова нет жениха, а священник тут, в доме. И ей не вспомнились беды, сколько их у нее ни было, ибо эта боль стерла их все. Нет большей жестокости! Этого я никогда не прощу. Она вытянулась с глубоким вздохом и погасила свет.

Девять часов вечера дежурный ночлежки «Отель Рэли» Уайт, по прозвищу «Лысый», отворил дверь в комнату «Б» и заглянул туда. Он стал на пороге посмеиваясь.

– Эй, Бенсон, сказал Уайт, – вот тут интересуются, чистые ли у нас постели?

Если не считать больного юноши, спавшего в дальнем конце комнаты, то человек по имени Бенсон пребывал здесь в одиночестве. Он сидел, развалившись на койке, свесив худые ноги через ее железный край. Пятидесятилетний Бенсон, поджарый и уродливый, был бродячий батрак. Тридцать пять лет странствований по всем сорока восьми штатам Америки – с одной фермы на другую, привалы под железнодорожными мостами и ночевки в Армии спасения – избороздили морщинами его лицо, с которого теперь уже не сходило выражение усталости и угрюмой злобы. Сейчас Бенсон сидел, мрачно склонив голову над пасьянсом, разложенным на старой газете у него на коленях. Он не обратил внимания на слова дежурного.

– Ну, говори, Билл, чистые или нет, – со смехом сказал Лысый.

Бенсон вздохнул. Он скорчил гримасу, которая выражала и усталость, и досаду, и нетерпение, щелкнул пальцами и смачно сплюнул. Потом снова уставился на карты. Дежурный рассмеялся и погладил лысину пухлой белой рукой. Он широко открыл рот, и его золотые коронки блеснули в резком свете, заливавшем комнату. Бенсон ему нравился. Бенсон был завсегдатай «Отеля Рэли» – мрачный и чудаковатый, но в сущности безвредный. Бенсон – хороший малый.

– Полюбуйся-ка, – сказал Лысый. Он прищурил один глаз и мотнул головой в сторону.

В комнату вошел человек лет двадцати семи. В выражении его осунувшегося хмурого лица было что-то комическое; глубокие светло-карие глаза, мягкие, как у женщины, смотрели серьезно, сосредоточенно. На нем был комбинезон и рваный джемпер без единой пуговицы. Он дрожал от холода. Джемпер висел мешком на его костлявых плечах и у шеи был заколот английской булавкой. Под мышкой молодой человек держал бумажный сверток – обычный багаж рабочего человека, странствующего в поисках заработка. Лысый следил за ним с выразительной усмешкой. Он эту публику знает – этот из первой категории.

Молодой человек внимательно оглядел длинную комнату с голыми стенами: железные койки в три ряда, маленькие шкафчики, под самым потолком электрические лампочки в проволочной сетке, – не торопясь, он осмотрел все, потом потер ладонью рыжеватую щетину на лице, а пальцем левой руки стал беспокойно дергать веревку, которой был завязан сверток.

– Если есть клопы, я не усну, – заявил он наконец.

Лысый рассмеялся. Он знает эту публику. Всех их знает. Он проработал здесь шестнадцать лет, и все это время перед ним безостановочно катился серый поток людей, у которых только и есть, что ветхая рубаха на плечах да несколько грошей в кармане. Категория номер первый – это рабочие, впервые севшие на мель; испуганные, озлобленные, они, стиснув зубы, бродят из города в город, снашивают начисто подошвы, слоняясь по улицам с шести часов утра в надежде на работу, в надежде на то, что как-нибудь удается продержаться на поверхности. Да! Глядя на них, Лысый благословлял свою тетку Лиззи, пристроившую его на это местечко.