У некоторых эти слова исторгли из груди хотя и негромкие, но преисполненные чувства взволнованные возгласы.
Мицунодзё не испытывал особого волнения, слушая этот разговор. Он был рад тому, что напряженная атмосфера несколько разрядилась и представилась возможность поговорить о своем.
– Сакичиро! – тихонько позвал он друга.
Сакичиро, которому, как и Мицунодзё, наскучило сидеть в молчании, тотчас же придвинулся к Мицунодзе, словно только и ждал этого момента.
– Ходил после того с соколами?
– У-м, – кивнул головой Сакичиро.
– Ну, как новый? Хорош?
Мицунодзё старался говорить тише, зная, что во время ночного бдения перед покойником говорить о соколиной охоте не подобает.
Сакичиро кивнул с самодовольным видом.
– На пятерку лебедей напустил. Один вырвался, а двух мигом подклевал.
– Хо-о! – издал было громкий возглас восхищения Мицунодзе, но вовремя спохватился.
В самом деле, самый хищный сокол, и тот не всегда ведь справляется с лебедями.
– Как снимут запрет, пойдем вместе, – прошептал Сакичиро ему на ухо.
Вся зала между тем снова погрузилась в молчание, и друзья вынуждены были прекратить разговор.
Служки то там, то сям меняли свечи в подсвечниках. Ночь все более и более вступала в свои права, о чем можно было заключить хотя бы по холодку, идущему от соломенных циновок. Сидящие грелись у жаровен, расставленных с расчетом по одной на двоих, но жара от тлеющих под золой углей было недостаточно, чтобы обогреть огромную залу площадью около шестидесяти циновок. Ночной воздух близящейся весны был еще довольно холоден.
Начальник дворцовой стражи Мацудайра, заметив, что присутствующие мерзнут, отдал распоряжение служкам, мизерными порциями подкладывавшим уголь в жаровни:
– Больше клади. Обойди всех, и чтобы вдоволь было. Ишь стужи напустили, нет сил терпеть.
Служки спохватились, забегали, стали накладывать в каждую жаровню уголь горкой. Через полчаса угли во всех жаровнях пылали так, что, казалось, еще немного, и деревянные футляры жаровен начнут тлеть.
От холода, таким образом, избавиться удалось, но на смену холоду пришло нечто более запретное, на ночных бдениях не полагающееся: это был сон. Первые часы сидения все держали себя начеку, но, когда время перешло за полночь, напряжение стало понемногу ослабевать. Давала знать себя физическая усталость, к которой присоединилась еще приятная теплота, вдруг разлившаяся по зале.
Все присутствующие почувствовали, как в их тела и души начинает закрадываться уютная, расслабляющая лень. Отроки из свиты тадзимаского воеводы Акимото, на долю которых сегодня впервые выпало дежурить на ночном бдении, еще днем вдоволь выспались у себя дома, чтобы быть вполне готовыми к этому важному дежурству.
Такие знатные даймё, как Мацудайра Ясумаса и Асано Наганари, сами вызвавшиеся отдать последний долг покойному, видимо, тоже приготовились достаточно, так как сидели с довольно бодрым видом.
Тяжелее всех было ключнику Дои Тосикацу, воеводе Мацудайра Масацуна и казначею Итами – воеводе провинции Харима. Со дня кончины старого князя ни один из них ни днем, ни ночью не знал отдыха, проводя время в бесконечных совещаниях по государственным делам и в обсуждении деталей похорон. Все они изнемогали от усталости. Мацудайра Масацуна был так перегружен работой, что с двадцать четвертого числа ни разу даже к себе домой не возвращался. Несмотря на это, он все же пошел на ночное бдение, так как тело господина проводило в замке последнюю ночь, и воеводе хотелось отдать последний долг покойному. Но сон одолевал его своей гнетущей силой.
Харимаский воевода Итами тоже мужественно боролся с дремотой и, чтобы рассеять ее, поминутно вставал и подходил к гробу: он менял еще не догоревшие свечи, подсыпал благовонные курения, хлопотливо присматривал за порядком перед гробом.
Буддийским священникам, сидевшим в первом ряду, хотелось спать не менее других. Их было несколько. Самый крупный и большеголовый, выдававшийся выше прочих вершка на два, был первосвященник Тэнгай. Правее его сидел приземистый и широкоплечий Содэн – священник из храма Киндзиин. Слева находились два священника из храма Зодзёдзи – Рёа и Дозан.
Каждый час возобновлялось чтение буддийских сутр. И с каждым часом голоса читавших священников становились все сонливее и тягучее, постепенно утрачивая первоначальную бодрость. Чтецы все время сменялись, но ежедневные службы, не прерывавшиеся с двадцать четвертого числа, до того изнурили священников, что все они не чувствовали под собой ног.
В час вола снова началось чтение сутры Каммурёдзюкё. До полуночи это чтение заставляло слушавших каждый раз как-то встряхиваться и подтягиваться, но по мере того, как всеми овладевали усталость и лень, голос чтеца начинал действовать, как колыбельная песня, убаюкивая слушателей. Внимая этому монотонному, тягучему снотворному гудению, каждый чувствовал, как начинает уходить у него почва из-под ног, а сознание проваливается в какую-то бездну. В те моменты, когда в сонной голове мелькала мысль о важности ночного бдения, всякий спохватывался и снова принимал строгую позу, но потом опять наваливалась дремота, набивала рот песком, затягивала лицо паутиной, и уже не было силы стряхнуть ее.
Вот голос чтеца стих. Наступила прежняя тишина, и сонная одурь с новой силой охватила залу. Кто-то решил, должно быть, что бороться с ней в обстановке полного молчания невозможно: в углу залы снова завязался разговор.
Мицунодзё совсем не хотелось спать. Мать, желая облегчить ему несение ночного дежурства, заставила его накануне лечь пораньше. Сегодня утром она тоже сразу же после завтрака уложила его в постель. Уходя из дому, Мицунодзё вдобавок зашел к знакомому лекарю и выпил у него на всякий случай какого-то возбуждающего, чтобы на этом важном ночном бдении не сплоховать и не поддаться дремоте. Поэтому ни час мыши, ни час вола не произвели на него никакого действия. Он чувствовал в теле легкое возбуждение, вызывавшееся присутствием рядом с ним всех этих важных даймё. Сон бежал от него. Ему только томительно было сидеть в одной позе, храня молчание. Когда в зале снова завязалась беседа, он обернулся к сидевшему рядом Сакичиро, как бы вызывая его на разговор. Сакичиро сидел, широко раскрыв свои большие глаза.
– Не хочешь спать? – спросил тихонько Мицунодзё.
– Ни капельки, – отчетливо ответил Сакичиро.
– Много собралось народу. Сколько тут человек? – продолжал Мицунодзё.
– Человек сто, а то и полтораста. Одних дайме, небось, десятка два наберется. Кто этот старик, вон тот, седой, высокий? – показал глазами Сакичиро на старика, сидевшего сзади ключника Дои.
– Это Тачибана Мунжигэ из Чикуго-Янагава, – ответил Мицуо.
– А-а, герой Хэкитэйкана. Жаркое дело было.
Глаза Сакичиро возбужденно заблестели. Оба отрока снова погрузились в молчание. Общий разговор в зале как-то стих. Дремота одолевала всех настолько, что рассеять ее беседой было уже невозможно.
Мицунодзё вдруг обратил внимание, что голова князя Датэ Масамунэ, сидевшего в позе дзэн-буддийского созерцателя, проделывает какие-то странные движения. После трех-четырех колебаний она вдруг стремительно падала вниз, затем испуганно встряхивалась и водворялась на место. Это движение повторялось пять-шесть раз, затем вся верхняя половина тела резко подавалась вперед, вздрагивала и снова выпрямлялась. Единственный глаз князя в это время раскрывался, с удивлением оглядывал окружающих и затем снова тихонько закрывался. Через минуту голова принималась опять проделывать прежние движения. Впрочем, никто из сидевших кругом, по-видимому, не обращал на это никакого внимания. Находившийся по левую руку от князя начальник дворцовой стражи Мацудайра Масацуна тоже сидел с опущенной головой, но у него она была неподвижна и не проделывала тех движений, что голова князя.
Мицунодзё было смешно смотреть, как дремота одолевает князя Масамунэ. Он не раз еще в детском возрасте слышал рассказы об этом знаменитом феодале. В первый раз он видел его издали в коридоре главного здания. Это было в январе, когда Мицунодзё только что поступил на службу. Фигура князя показалась ему тогда воплощением отваги и мужества, напомнив фигуры рыцарей Чинзэй Хачиро Тамэтомо и Асахина Сабуро Иосихидэ, которых он видел на картинках, ему показалось тогда, что единственный глаз князя сверкал огнем. И вот этот мужественный и строгий князь Масамунэ сидит теперь перед ним и по-детски клюет носом, беспомощно борясь с дремотой. Мицунодзё захотелось показать эту картину своему другу.
