– Посмотри на князя Датэ, – тихонько толкнул он Сакичиро в наспинную дощечку его шаровар.

– У-м, знаю. Тут не один князь. И господин ключник, и Тори-доно, и Итакура-доно – все клюют носами, – сказал, осторожно улыбаясь, Сакичиро.

Мицунодзё оглядел названных лиц. В самом деле, у ключника Дои голова тоже подозрительно покачивалась, хотя и не так сильно, как у князя Масамунэ. Стольник Итакура Сигэмаса время от времени испуганно выпрямлял верхнюю часть тела, грозившую совсем свалиться. Вид этих дремлющих людей подстрекнул Мицунодзе поискать еще. Стараясь не отставать от Сакичиро, он стал высматривать в зале новые жертвы сна.

– Смотри, смотри! Огасавара Сахёэмон-доно тоже, – сообщил он Сакичиро, как только заметил новое лицо.

– Вижу, а за ним и Катагири-доно, – нашел еще одного Сакичиро.

Друзья с увлечением рассматривали картину беспомощной борьбы со сном этих военачальников и дворцовых чинов, которых они видели в замке обычно такими важными и строгими.

А в зале появлялись все новые и новые жертвы, возбуждая интерес обоих отроков. Вот была бы история, если бы заснули все, оставив бодрствующими только их двоих!

– Посмотри-ка на хигоского воеводу Като, – вдруг поспешно дернул своего друга за рукав Сакичиро, словно сделал великое открытие. В самом деле, поза воеводы Като являла самый печальный вид. Уперши локоть правой руки в край жаровни, он почти лежал на ней туловищем. Лида его не было хорошо видно – оно освещалось пламенем свечей только с одной стороны; но при взгляде сбоку можно было с достоверностью сказать, что глаза воеводы были крепко сомкнуты. Голова его, покачиваясь из стороны в сторону, плавно клонилась все ниже и ниже – не в пример ниже, чему у князя Масамунэ. Дойдя до самой низкой точки и почти наткнувшись на металлические палочки для углей, воткнутые в золу жаровни, голова начинала опять подниматься, чувствуя снизу нестерпимый жар.

Нездорового цвета одутловатое лицо, казавшееся глуповатым и в обычное время, теперь еще более забавляло отроков своим выражением. Они смотрели на сонного воеводу Като не отрывая глаз.

– Ой! Ой! Еще немножко, еще… – тихонько восклицал Сакичиро. В его голосе слышался и испуг, и вместе с тем какое-то ожидание. Мицунодзё заметил, что голова воеводы в самом деле повисла столь низко, что почти натыкалась на металлические палочки.

– Еще, еще немножечко, – говорил, прыская со смеху, Сакичиро и тыкал кулаком в наспинную дощечку шаровар своего друга. Мицунодзё чувствовал, как смех подкатывает к его горлу. Он изо всех сил старался подавить его, помня о месте, где они находились, и вместе с тем, не отрывая глаз, продолжал смотреть на воеводу Като, ожидая, что он вот-вот наткнется лбом на палочки. Голова плавно пошла книзу и остановилась в каком-нибудь полувершке от палочек. Помешкав здесь немного, она словно раздумала и колыхаясь снова поползла кверху. Сакичиро и Мицунодзё переглянулись и чуть не прыснули; сдержать смех им удалось лишь с большим трудом. Между тем голова воеводы снова бессильно поплыла книзу. Складки его лица обвисли, все тело казалось, готово было рассыпаться.

– Ну, теперь конец, – тихонько проговорил Сакичиро.

Мицунодзё тоже решил, что на этот раз воевода непременно ударится лбом о палочки. Он смотрел со смешанным чувством любопытства, ожидания и какой-то жалости. Но чувство юмора говорило в нем всего сильнее. Ему наскучило сидеть в одном и том же положении с самого вечера, и он был рад тому, что нашлось развлечение. Он совсем забыл, что находится на торжественном ночном бдении, и с замиранием сердца смотрел в ту сторону, где сейчас должно было что-то случиться.

– Вот, вот. Еще немножко, еще полвершочка, – говорил, словно поясняя Сакичиро, всегда отличавшийся смешливостью, следя за движениями головы хигоского воеводы.

Но вопреки ожиданиям, голова воеводы Като никак не хотела наткнуться на металлические палочки.

– Значит, не совсем еще заснул. Еще помнит, где находится, – подумал про себя Мицунодзё. Ему надоело смотреть в одну сторону, и он перевел было свои глаза туда, где сидела группа знаменных воевод, но в этот момент раздалось звяканье металла о металл. Сакичиро прыснул со смеху в заколотил Мицунодзё кулаком в наспинную дощечку. Взору Мицунодзё представилась следующая картина. Голова хигоского воеводы Като, по-видимому, докатилась-таки до коварного места и, должно быть, сильно ударилась о металлические палочки. Палочки опрокинулись и выбросили из жаровни на пол несколько горячих угольков. Воевода засуетился, стараясь схватить угольки и забросить их обратно. Он хотел сделать это поскорее, пока не заметили другие, но из-за спешки у него ничего не выходило: он хватал пальцами угольки, обжигался, хватался за мочку уха, чтобы остудить пальцы, потом опять хватал угольки. Окружающие, не видев развития дела, думали, что палочки упали случайно, и сонным, но сочувственным взором следили за воеводой. Но Мицунодзё и Сакичиро, знавшие всю историю сначала, были не в силах больше смотреть на эту картину. Сакичиро давился от подступавшего смеха и, уткнув лицо вниз, сидел и прыскал. Делая нечеловеческие усилия, чтобы сдержаться, он вместе с тем не переставал дурашливо колотить кулаком в наспинную дощечку шаровар Мицунодзё.

Сначала Мицунодзё удалось подавить смех, но прысканье Сакичиро действовало заразительно: он чувствовал, что не в состоянии больше сдерживаться. Мицунодзё сделал отчаянное усилие, ущипнул даже себя за ляжку, но и это не помогло. Кое-как ему удалось справиться лишь со взрывом хохота, но помешать смеху просачиваться наружу сквозь стиснутые зубы он уже не мог.

А между тем в это время вместе с хигоским воеводой Като проснулось еще одно лицо. Это был «государево око» – кайский воевода Мацукура. Ему было неловко, что он заснул, и теперь он озирался по сторонам, пытаясь узнать, не заметил ли кто-нибудь, как он дремал. По-видимому, никто этого не заметил: окружавшие его дайме и знаменные воеводы смотрели сонно, поклевывая носами. В это время вдруг до его слуха донеслось сдержанное фырканье, по-видимому, кого-то из молодежи. Воевода вытаращил глаза и поглядел в ту сторону. Саженях в двух слева от него сидели, уткнувшись лицом вниз, два отрока и давились со смеху. Воевода почувствовал себя оскорбленным, приняв смех на свой счет, и вперил в отроков грозный взор.

Вскоре после перенесения тела покойного князя на гору Саньэнзан Синсё Мицунодзё и Амано Сакичиро были вызваны по делу к главному «государеву оку». Дело было совершенно неожиданное: касалось оно их поведения на ночном бдении у гроба.

– Стало нам известно, что вы предавались смеху, находясь перед высоким прахом господина Тайтокуина. Правда это или нет? – строго спросил бузэнский воевода Хонда, главное государево «око», взирая на обоих отроков.

– Повинен, предавался смеху, – чистосердечно признался Мицунодзё и распростерся ниц перед воеводой.

– А ты? – обратился воевода к молчавшему Сакичиро.

– Не знаю и не ведаю, – несколько дрожащим голосом ответил Сакичиро.

– Не ведаешь? – переспросил бузэнский воевода, но больше уже его не допрашивал, а обратился снова к Мицунодзё:

– А ты, выходит, ведаешь? А? Ведаешь?

Отроку Мицунодзё, конечно, нетрудно было прочесть, что крылось за словами бузэнского воеводы. Но Мицунодзё решил в душе, что он смеялся над тем, что было нестерпимо смешно, а раз смеялся, значит, нужно признаваться.

– Как есть, повинен, – отчетливо ответил он.

На следующий день посланный из замка принес отроку Синсе Мицунодзё милостивое разрешение на смерть. В обвинительной грамоте было написано:

«В час, когда по кончине высокодобродетельного господина нашего Тайтокуина все от верху до низу в почтительном сокрушении сердец пребывали, ты, худой отрок, от господина своего немалыми милостями взысканный, на ночном бдении пред высоким прахом господина безобразничать осмелился, не оказуя уважения ни времени, ни месту. И быть бы тебе казнену чрез отсечение главы со скрученными за спину руками, да в снисхождение к заслугам деда твоего Синсё Магобэя и прочих родичей твоих, велено сбавить тебе наказание на одну степень и дозволить вспороть себе живот самолично. Февраля, 2-го дня, 9-го года Каньэй».