Вот! – крикнул он. – Возьмите почитать.

Зетс покачал головой.

– Не надо. Ты старик, – серьезно проговорил он, – нельзя плевать в старика.

И, кивнув ему в знак того, что разговор окончен, пошел в умывальную.

Нокс проводил поляка глазами.

– С Новым годом! – крикнул он ему вдогонку. Потом в раздумье остановился у своей койки. Он стоял, склонив голову набок, выпятив губы, и вдруг сел на койку, вынул записную книжку, обшарил все карманы в поисках карандаша и начал писать что-то. Писал он усердно и время от времени останавливался, сосредоточенно почесывая бородку, и хмурил брови. Он вносил свежую запись в свою сокровищницу «Интересные события и люди» – краткое изложение всех жизненных и философских вопросов, которое в недалеком будущем должно было увидеть свет во всех странах мира в миллионах экземпляров на каждом языке.

В комнате было тихо. Льюк Холл сидел, погруженный в чтение книжки о флюидах. Указательным пальцем он рассеянно ковырял подсохший порез на подбородке, босой ногой медленно потирал другую. Бенсон лежал неподвижно и всхрапывал. Бутылку он держал в обеих руках, стиснув ее, точно клещами. А в другом конце комнаты беспокойным сном спал О’Шонесси. Он дышал с хрипом и так протяжно, что казалось, будто в комнате кто-то все время вздыхает. С улицы доносились вопли такси и стук и грохот поездов надземной дороги, набитых в праздничный вечер до отказа. А вдали, в тумане, стоявшем над Ист-Ривер, завывала сирена, точно собака, пустившаяся по следу.

О’Шонесси казалось: если бы только можно было сбросить одеяло, то сразу стало бы легче. Жарко. Ему жарко. С ума, что ли, они сошли – заставляют его париться летом под двадцатью одеялами!

«Когда я получу работу, мама, все пойдет по-другому». Ясно, как божий день: одеяла приколоты к простыне булавками или привязаны к койке толстой веревкой. «Мама, мама, мама», – звал больной. Нет, она не слышит его. Не слышит! Должно быть, сидит в киоске. Но ведь сегодня канун Нового года, почему же она не закрывает киоск? «Ох, мама, как жарко! Сбить бы одеяла в ноги, сразу полегчало бы, я бы заснул тогда».

А как хочется пить!

Высвободить бы ноги из-под одеяла и встать. Только бы кончилась безработица – тогда все пойдет на лад. Он слесарь-инструментальщик профессия нужная. Эх, мама, работаешь ты, как ломовая лошадь. Брось, отдохни хоть сегодня. Пойдем в кино, посмотрим что-нибудь смешное. На животе у него сидит паук, громадный, как кошка. Он запустил когти ему в тело. В каждом когте яд. Больно. Вот здесь. А под одеялом жарко и так хочется пить!

Первое, что увидел Блесси, войдя в комнату, это кучку людей, столпившихся в ногах койки, на которой лежал О’Шонесси. Это и напугало, и рассердило его. Он кинулся к ним с возгласом:

– Что случилось? Что здесь такое?

Зетс серьезно покачал головой и вытер лицо полотенцем.

– Он очень больной. Кричит.

– У него отравление, – сказал Льюк Холл и чуть слышно пробормотал: – Как бы не заразиться!

– Джимми! шепнул Блесси. Джимми!

О’Шонесси не ответил ему, но метаться перестал.

«Джимми», произнесенное шепотом, успокоило его даже во сне. Он затих.

– Твой приятель? – спросил Зетс.

Блесси кивнул.

– Когда он начал кричать?

Льюк Холл ответил:

– Да вот только что, мистер.

Зетс нагнулся и вытер больному потный лоб полотенцем. Он показал мокрое полотенце Блесси. Очень больной. Надо давать соду. Для желудка сода хорошо.

– Нет, соды не нужно, – ответил Блесси. Он задумчиво потер лоб. – Что такое! С утра Джимми был совсем молодцом. Даже поработал несколько часов, убирал снег, потом устал и бросил. Казалось бы, все должно пройти к вечеру.

Старик Нокс вдруг подскочил к поляку и запрыгал около койки, как блоха. Потом схватил полотенце: «Дайте понюхать». Он уткнулся в него своим коротким мясистым носом. Удивленный Зетс потянул полотенце к себе.

– Безусловно, отравление, – затараторил Нокс. – Мне это совершенно ясно. Отравление недоброкачественной пищей.

– Ты сумасшедший! – сказал Зетс.

– Нельзя быть таким невеждой, – высокомерно осадил его Нокс. – У каждой болезни свой запах. Чтобы различать их, нужна практика.

– Ты сумасшедший! – повторил поляк и резко добавил: – Замолчи! Больной спит, нельзя будить! – Поляк повернулся к Блесси и улыбнулся ему. – Полотенце нужно?

– У меня есть, – сказал Блесси.

Зетс кивнул. Он подошел к своей койке, неторопливыми, размеренными движениями свернул полотенце и положил его в шкафчик. Потом растянулся на койке и закурил трубку. Он курил, сосредоточенно глядя в потолок.

Блесси стал раздеваться. После работы надо бы помыться, но времени осталось мало, отопление скоро выключат. А зимой что может быть хуже холодной уборной в ночлежке! Он бросил куртку на кровать и стал расстегивать рубашку. Не расстегнув ее до конца, Блесси устремил на больного пристальный, озабоченный взгляд. Тут что-то неладно. Джинни спал весь день, это хороший признак. И все-таки…. Все-таки вид у него скверный. Хуже, чем утром.

О’Шонесси лежал тихо под выцветшим казарменным одеялом, приподняв согнутую в колене ногу. Шея у него потеряла свою округлость, жилы четко выступали под вялой желтоватой кожей, лицо было мертвенно-бледное, и, судя по этим запавшим щекам, по этим резким морщинам, бороздившим кожу, он испытывал страдания даже во сне. На один короткий миг истина открылась Блесси, оглушив его, словно удар по голове. О’Шонесси похож на мертвеца. Наверно, он тяжело болен. Наверно, положение очень серьезное. Блесси даже застонал. Что делать? Позвать доктора? Денег нет. Но, может быть, Дуки…. Или отвезти его в больницу? В больницу? Господи, да он не так уж опасно болен. Не таскают же людей по больницам, когда у них рези в животе! Блесси нервно взъерошил волосы короткими пальцами. Он сел на койку и стиснул руками голову. Надо решать, как быть дальше. Вид у Джимми скверный, но что же удивительного! Ведь даже аптекарь сказал, что так просто дело не обойдется… Никакой еды, одна касторка – это кого угодно с ног свалит! Придется подождать. Вот Джимми проснется, тогда будет видно. Если ему не полегчает, надо звать доктора. Два доллара достань где угодно, хоть обворуй кого-нибудь! Блесси повесил куртку в шкафчик. Он немного приободрился. Поживем увидим. Чья-то рука несмело тронула его за плечо. Он оглянулся. Нокс протягивал ему на ладони пузырек с какими-то пилюлями.

– Молодой человек, – торопливо начал старик, – у меня обширные познания в области медицины. Вот взгляните, – он показал ему пузырек, к утру все как рукой снимет.

Блесси усмехнулся и покачал головой.

– Слабительное средство. Стоит недорого.

– Нет. – Блесси достал из шкафчика кусок стирального мыла.

– Почему не попробовать? – жалобно продолжал старик.

Неужели он так ничего и не продаст здесь? Сбыть с рук хоть что-нибудь и завтра можно будет заказать фаршированную индейку за двадцать пять центов.

– Если не подействует, – я возвращаю деньги, – сказал он.

– Слушайте, папаша, терпеливо разъяснил ему Блесси – С понедельника и по сегодняшний день он выпил чуть ли не кварту касторки. Хватит с него и этого.

– Но ведь сегодня среда, – не сдавался старик.

Блесси рассмеялся.

– Что он, по-вашему, с-слон, что ли?

О’Шонесси громко застонал и проснулся. Он сбросил с себя одеяло и приподнялся на локте, потом снова опустил голову на подушку и обвел комнату остекленевшими глазами. Блесси подбежал к нему.

– Здравствуй, малыш! – шепнул он. Голос его звучал тепло и нежно; любовь к другу светилась в каждой черте сурового, грубоватого лица.

О’Шонесси ответил не сразу. Сознание его было затуманено кошмаром, от которого он только что очнулся. Потом он узнал Блесси. Улыбнулся ему. Улыбка была усталая, сонная. Кожа вокруг рта собралась у него складками, обнажив зубы, и они выдавались вперед, как у мертвеца, отчего лицо О’Шонесси стало страшным и жалким.