– Ну, как ты?

О’Шонесси глубоко вздохнул.

– Да получше, кажется. – Глаза у него снова закрылись. Он невнятно пробормотал что-то.

– Ты что говоришь?

– Пить, – сказал О’Шонесси.

– Хочешь пить?

Больной открыл глаза.

– Нет, не хочу.

Блесси недоумевающе посмотрел на него.

– Ты сказал «пить».

– Раньше. Мне хотелось пить раньше, – ответил О’Шонесси. Голос у него был слабый, жалобный – Я хотел пить днем, а подать было некому.

– Я ведь убирал снег, – виновато проговорил Блесси. – Смотри, вот тебе бутерброд. Хочешь?

– Живот все еще побаливает, – ответил О’Шонесси. – А ты сам съешь. Нечего зря… – О деньгах не беспокойся, – перебил его Блесси. – Снегу опять навалило. Работы хватит еще дня на два.

– Пожалуй, не надо мне было выходить сегодня на работу, – сонливо рассуждал О’Шонесси. – Но с утра я себя лучше чувствовал. Думал, что желудок прочистило как следует.

– Конечно, прочистило, – горячо сказал Блесси. – Ты ослабел, только и всего. Теперь надо отоспаться.

– Сон – лучшее средство, – вмешался Нокс, стоявший в ногах койки. – Сон и витамины. – Старик взглянул на Блесси, желая удостовериться, что слова его не пропали даром. Он все еще надеялся заработать на индейку.

О’Шонесси с трудом просунул руку под одеяло. Стоило ему только ощупать живот, как лицо его исказила гримаса горького разочарования.

– Вот черт! – сказал он. – Как был вспучен, так и остался. Ничуть не опал.

Блесси потрогал ему живот сквозь одеяло. Он хотел утешить товарища, но не нашел нужных слов.

– Обычная история при отравлении, – заявил Нокс. – То же самое бывает при водянке. И при слоновой болезни. При слоновой болезни то же самое! – Он многозначительно посмотрел на Блесси. – У меня громадная библиотека по вопросам медицины. На Кубе.

О’Шонесси мотнул головой. – К утру все пройдет, – с уверенностью сказал он. – Вот увидишь. Касторка хорошо подействовала. Я совсем здоров.

– Конечно, здоров! – с жаром подхватил Блесси. – Знаешь, что? Завтра вечером пойдешь к Дуки чистить картошку и…

– С этого все и началось, – перебил его О’Шонесси. – Мы чистим ему картошку, а он кормит нас черт знает чем. Отбросами. – Он беспокойно заворочался. – Разве можно так кормить? Если не платит денег, пусть хоть кормит как следует.

– Брось, не волнуйся.

– Ты ходил туда? – спросил вдруг О’Шонесси.

– Куда?

– В варьете.

Блесси рассмеялся.

– Что ты! Неужто я без тебя пойду! Мы сходим туда вместе… отпразднуем Новый год.

– А когда Новый год? – сонным голосом спросил больной. – Разве не сегодня?

– Нет! Блесси засмеялся. – Новый год будет, когда… Он умолк. О’Шонесси снова спал.

Старик Нокс нахмурился.

– Боюсь, что… – начал он.

– Ш-ш! – Блесси ткнул в его сторону большим пальцем, предлагая ему убираться восвояси.

Нокс фыркнул. Он с обиженным видом отошел от койки.

– Этот человек не желает меня слушать, – громким шепотом сказал Нокс Льюку Холлу. Потом с сожалением посмотрел на Блесси. – Дурак.

– А вы – доктор? – спросил Люк.

– Никогда не практиковал, – коротко ответил Нокс. – Но консультировать приходится часто.

Блесси встал и на цыпочках подошел к ним.

– Да замолчите вы, – прошептал он. – Пусть спит. – Потом вернулся на свою койку, снял башмаки, лег и уткнулся лицом в подушку.

Льюк Холл подогнул штанину на правой ноге.

– У меня тут шишка, отчего это? – тихо спросил он Нокса.

Нокс взглянул на его ногу и задумчиво почесал бороду.

– Я никогда не ставлю диагноза без рентгеновского снимка, – ответил он, – но подобные симптомы сплошь и рядом указывают на необходимость хирургического вмешательства.

Льюк неуверенно рассмеялся.

– Да она у меня с самого рождения, как родимое пятно.

Нокс запустил указательный палец в ноздрю и смерил Льюка пренебрежительным взглядом.

– Друг мой, – сказал он, – многие так же рассуждали, прежде чем лечь в могилу, – и отошел, не желая продолжать разговор.

Льюк посмотрел ему вслед. На лбу у него залегла морщина, в мягких карих глазах появилось испуганное выражение. Вот беда-то, если придется делать операцию! Куда он денется? И потом еще долго нельзя будет работать. Что станет с родителями? Льюк сидел, мрачно разглядывая шишку на ноге.

В комнату вошел новый постоялец – маленький человек лет тридцати пяти, в брюках из грубой бумажной материи и матросской куртке. Голова у него была большая, плешивая, лицо худое, резко очерченное, взгляд серьезный. Синяк под глазом придавал ему странное выражение: он словно косил и подмигивал кому-то. Новый постоялец сразу прошел в уборную. Через минуту он вернулся, прижимая к подбитому глазу мокрый носовой платок, разыскал свою койку и лег на нее. Звали его Рейнольдс. Он был не безработный, а корабельный кок. На улице за окном заскрежетал автомобильный тормоз, послышались громкие выхлопы газа. Блесси вздрогнул и очнулся от дремоты. Он посмотрел на соседнюю койку. О’Шонесси не проснулся. Блесси снова опустил голову на подушку. Билл Бенсон, не шелохнувшийся с той самой минуты как поляк повалил его навзничь, встал с койки. Он зевнул, протер глаза, приложился бутылке. Бенсон уже забыл про ссору. Он оглядел комнату и, пошатываясь, побрел в уборную.

Блесси еще глубже зарылся головой в подушку. Он знал, что надо пойти помыться, но усталость была слишком велика. Ему хотелось немного полежать. Он уловил едкий запах, исходивший от потного тела. Когда работаешь в шахте, запах от тебя совсем другой, здоровый, – пахнет углем и от тела, и от одежды, и в доме. Он вспомнил девушку, с которой столкнулся на углу, и не смог представить себе ее лицо. В памяти остались только легкие контуры тела и грудь в вырезе платья. Блесси заворочался на койке. Его охватило томительное желание. Господи! Как весело, должно быть, встречать Новый год, когда у тебя есть работа и девушка! Ведь так с ума сойдешь – изо дня в день все одно и то же, одно и то же! Хоть бы передохнуть малость. Человек не может так… Он заснул.

Когда Бенсон возвращался из уборной, в комнату вошел мальчик с рюкзаком за спиной. Они встретились в проходе между койками. На вид мальчику казалось лет шестнадцать, но лицо у него было, как у шестидесятилетнего, старообразное, холодное и мертвенно-бледное. Около тонких злых губ лежали складки, резкие, точно рубцы. Кожа под голубыми глазами обвисла, образуя припухлые мешки. Он сильно горбился. Затылок у него был коротко острижен, а спереди русые волосы стояли ежиком. Голову он держал высоко, а губы кривились злой, самоуверенной, презрительной усмешкой. Мальчик неторопливо шел вдоль прохода, покашливая, разыскивая свою койку и оглядывая всех, кто был в комнате. Взгляд у него был многоопытный, недоверчивый; с губ не сходила легкая усмешка. За ним укрепилось прозвище «Горбун». А в обществе, которое собирается в товарных вагонах, кто-то наградил его еще одной кличкой: «Дохляк». Ему было все равно – что так что эдак. Впрочем, он себя в обиду не давал. Десять дней назад ему исполнилось семнадцать лет, и он успел хорошо усвоить, что такое жизнь. Он учился жить с двенадцати лет. Посторонняя помощь ему не требовалась. Он хотел только одного: чтобы его оставили в покое.

Встретившись с ним в проходе между койками, Бенсон крикнул с пьяной развязностью:

– Здравствуй, красотка! Каким ветром тебя сюда занесло?!

Горбун остановился.

– Не смей меня так называть. Я ничьей красоткой не был, – проговорил он медленно и угрожающе.

Бенсон захохотал.

– Ладно, Горбун! Меня можешь не опасаться. Когда прикатил? – спросил он. – Вид у тебя совсем плохой. Будто отсидел полгода.

Тонкие губы мальчика презрительно дернулись.

– Слушай, ты! Брось привязываться. Не на такого напал.

Бенсон уже начинал сердиться.

– Скажите пожалуйста! Ах ты, щенок паршивый! Ну подожди, я тебе прижму хвост! – Он шагнул вперед.