Старик разыскал свой шкафчик и спрятал туда верхнюю одежду; потом открыл чемодан и стал перебирать его содержимое. Надо быть наготове, вдруг подвернутся покупатели. Хороший коммерсант всегда наготове, а Нокс – коммерсант неплохой. В комнате было тихо.

Постояльцы «Отеля Рэли» начали мало-помалу собираться на ночевку. Весь вечер, до часу ночи, они будут входить по железной лестнице в контору Лысого, а Лысый будет размещать их по комнатам. В такую холодную ночь каждый, у кого были деньги на ночлег, старался подыскать себе место в тепле. В такие ночи «Отель Рэли» делал хорошие дела.

На пороге комнаты «Б» появились двое мужчин. Один из них был Чарли, фигура небезызвестная в здешних местах. Это он повстречался Блесси час тому назад. Чарли вошел, выкрикивая надтреснутым голосом все те же слова: «Босякам из Айдахо, ура-а!» Чарли было лет сорок пять. По классификации Лысого, он принадлежал к «категории номер два». Глядя на его давно немытые, невероятно грязные руки, лицо и шею, можно было подумать, что он вылез из угольного ящика. Сквозь слой грязи на одной щеке у Чарли проступали рубцы и ожоги. Они слабо поблескивали на свету, придавая ему устрашающий вид. Эта щека рассказывала историю Чарли. Огонь, изуродовавший ему лицо, в ту же роковую минуту опалил и его разум. Это случилось во время крушения товарного поезда в том, другом мире, где Чарли был машинистом. С тех пор он стал идиотом, слюнявым, грязным идиотом, и примкнул к многочисленному злосчастному братству, члены которого вовсе не были рождены для такого бесславного конца, но тем не менее силой обстоятельств пришли к нему. Они появились на свет божий чистыми непорочными младенцами, а теперь их не признали бы ни мать, ни отец, ни брат, ни бог. И вот, выкрикивая во весь голос: «Босякам из Айдахо – ура-а!» – Чарли сел на койку, к которой подвел его дежурный, понукавший при этом своего постояльца окриками:

«Но, но!» – как понукают лошадь.

Посмеиваясь от удовольствия, Лысый повернулся к Льюку Холлу и сказал:

– Ну, Арканзас, что я говорил? Набирается понемногу публика! Вот это Чарли. Он составит тебе компанию.

И, обсчитав Чарли на четыре цента, Лысый снова сбежал по лестнице в контору. На ходу он мысленно решил купить ребятишкам конфет; для ребятишек эти конфеты, пенни штука, самое большое лакомство, а получать их приходится не часто.

Лишь только Лысый вышел из комнаты, Чарли, повинуясь какой-то мысли, возникшей в его больном мозгу, вскочил с койки и сделал несколько шагов вперед. Он потерял равновесие, ухватился рукой за койку и, не удержавшись, рухнул на пол. Несколько минут Чарли лежал неподвижно, потом повернулся на спину. Разметавшись в неестественной позе и судорожно схватившись рукой за ворот, он затих. Его провалившийся рот был полуоткрыт, между губами виднелись обломки зубов и воспаленные желтоватые десны. Он спал сном невинности, сном праведника.

Человек, поднимавшийся по лестнице вместе с Чарли, только сейчас переступил порог комнаты «Б». Это был мужчина лет сорока, высокий, крепкий, плечистый, по виду рабочий. На его рябом, гладко выбритом лице и могучей шее не было ни одной морщинки. Он ступал медленно, с достоинством, держа кепку в руке, шаркая тяжелыми башмаками по дощатому полу. Проходя мимо распростертого на полу Чарли, он пробормотал. «Пьянчуга!» и презрительно скривил губы. Это было презрение трезвого, трудолюбивого человека к пьянице и лодырю – презрение рабочего к босяку. Человек этот, безработный по имени Майкл Зетс, начал степенно готовиться ко сну. Пальто было снято и повешено в шкафчик; туда же последовал рваный коричневый свитер; за ним лоснящиеся синие брюки. Он стоял в шерстяном белье, босиком и вынимал из карманов пальто небольшие свертки. Прежде всего Майкл Зетс достал трубку. Он понюхал ее, постучал ею о спинку кровати, набил табаком и закурил. За трубкой последовал бумажный мешок с пожелтевшим полотенцем и куском мыла, потом – измятая газета. Он тщательно разгладил ее, отложил в сторону и, наконец, вынул из кармана полбуханки ржаного хлеба и луковицу. Присев на койку, он положил трубку на пол, разостлал газету на коленях и начал читать ее, жуя хлеб. Прежде чем откусить кусок, он натирал ломоть луком.

Старик Нокс, с интересом наблюдавший за новым соседом, вдруг схватился за свой чемодан, быстро перебрал все, что там лежало, и вытащил очки в роговой оправе. Спрятав их за спину, он прошел через всю комнату.

– Pan rozumie po polsku? – спросил Нокс, приветливо взмахнув рукой, и тем самым не только выполнил правило № 3 из руководства для коммивояжеров, которое он читал в публичной библиотеке в Цинциннати (правило, рекомендующее коммивояжерам сразу же устанавливать дружеские отношения с возможными покупателями), но и полностью исчерпал имевшийся у него запас польских слов.

Правило № 3 подействовало. Человек повернул голову. За щекой у него был непрожеванный кусок хлеба. Угрюмое лицо смягчилось. Он хотел что-то сказать, запнулся, торопливо разжевал и проглотил хлеб. Потом взволнованно заговорил по-польски. Нокс благодушно улыбнулся.

– Не понимаю. – Он сунул ему очки. – Глаза, глаза! – и показал на свои. – Читать будет легче.

Зетс растерянно смотрел на него.

– Меня зовут Нокс, быстро проговорил старик и протянул руку. – А вас как? – С Новым годом!

Зетс машинально поздоровался с ним.

– Не поляк? – спросил он.

– У меня много друзей среди поляков, – ответил старик, – потряхивая ему руку и ласково улыбаясь. – А как ваше имя?

– Зетс, – ответил тот. – Майкл.

– Настоящее польское имя, – сказал Нокс. – Вот вам очки – Он повертел их, показывая со всех сторон. – В нашем возрасте надо беречь глаза. Примерьте!

И поднес их к лицу поляка.

Зетс откинул голову.

– Нет, не надо очки, – сказал он.

– Всего двадцать пять центов, друг мой. Берегите зрение.

– Поляк запустил зубы в ломоть хлеба. Нокс выразительно пожал плечами. – Как хотите, друг мой, но я вот уже сорок лет изучаю глазные болезни. Со мной советуются крупные специалисты. – Ну, а ты, сынок? Он подбежал к Льюку и затараторил, повторяя старательно заученные фразы: – Зрачки неправильной формы, что говорит о чрезвычайном напряжении зрительных нервов. Прошу примерить. Всего двадцать пять центов.

Холл надел очки. Его осунувшееся лицо вспыхнуло. Старик бросился к своему чемодану и вернулся с пачкой журналов в руках.

– Вот, сынок, посмотри! Благотворное действие очков сказывается немедленно. Он развернул один журнал. Льюк присмотрелся к странице.

– Я ничего не вижу, – сказал он.

Старик весело рассмеялся.

– Не те стекла, только и всего, не те стекла – Он сорвал с него очки. Сейчас посмотрим, – и ухватил Люка за плечи, внимательно вглядываясь ему в глаза. Льюк покраснел от смущения и подался назад. – Да, да, пятьдесят четыре-сорок. Отклонение зрачков-легкое косоглазие.

Нокс заковылял к своей койке. Хромота ничуть не мешала ему двигаться с большим проворством. Он стал копаться в чемодане, точно синица в поисках червяка.

– Вот, нашел!

Льюк, занятый журналами, не обратил внимания на очки.

– Что это такое? – с любопытством спросил он. Льюк любил почитать.

– Это? Э-э-э! – Старик скорчил гримасу, зажмурил глаза и погладил бородку. – Это, сынок, он глубоко вздохнул, – это книжка, в которой рассказывается о тайне жизни – об отношениях между мужчиной и женщиной. Автор доказывает, что любовь вызывается флюидами! У меня и другие книжки есть, специально для мужчин. Пикантные рассказики с картинками, очень забавные. Кроме того, – добавил он многозначительно, – кроме того, могу предложить тебе религиозные брошюрки.

Билл Бенсон, сидевший на своей койке, поднял глаза от карт. Бутылка его была наполовину пуста, и благотворное действие сивухи, начинало сказываться на нем, он по-прежнему сердито хмурился, но его губы раздвинулись в скупой улыбке, а во взгляде сквозило любопытство. Он с интересом оглядел Нокса. Старик подмигнул ему с непристойной старческой усмешкой.