Господь, спаситель наш, тебе
Весь род людской хвалу поет.
Внемли смиренью и мольбе,
От сердца наша песнь идет.
Льюк Холл лег на спину и начал второй куплет. Он пел с чувством, старательно выводя каждую ноту. Бенсон бросил раскладывать пасьянс и с яростным презрением уставился на этого замызганного псалмопевца. Новый год или не Новый год, а такого безобразия Бенсон не потерпит. Он глотнул из бутылки, сплюнул на пол густую слюну и сделал еще один глоток.
О наш спаситель, наш творец!
Мы паства мирная твоя,
В комнату, прихрамывая, вошел старик. Услышав пение, он остановился. Это был маленький коренастый старикашка лет шестидесяти, румяный, с седой ван-дейковской бородкой, пожелтевшей от табака и грязи.
Ты утешитель всех сердец,
Что бьются, верою горя.
Старикашка улыбнулся благодушно глупой улыбкой, потом начал покачивать головой в такт пению. Потрепанный чемодан, который не разваливался только потому, что был перевязан веревкой, потрепанная, давно отслужившая свой век одежда – смесь тряпья и былого шика: коричневый пиджак, светлые шерстяные брюки, зеленая рубашка и зеленый галстук, башмаки, бывшие когда-то белыми. Старикашка походил на безработного Санта Клауса, которому не удалась карьера капельмейстера. Он стоял, помахивая ключом от шкафчика, – эдакий петушок в стареньком котелке, лихо сдвинутом на затылок!
Приди в мою обитель! Ночь близка…
Билл Бенсон круто повернулся. Хватит! Четыре года подряд приходилось ему выслушивать это душеспасительное нытье ради похлебки с мухами, будь она проклята! Но терпеть такую музыку бесплатно он не намерен!
– Эй, христосик! – крикнул Бенсон хриплым, пропитым голосом. – Хватит с тебя! Ложись спать! Время позднее!
Льюк покраснел.
– Неужели и спеть нельзя ради праздника? – спросил он. – Ведь сегодня Новый год. Ведь свет еще не потушили.
– Ладно, ладно! Справляй праздник в постели и закрой свой рупор.
Бенсон сплюнул сквозь сжатые зубы.
Старик заковылял на середину комнаты.
– Не слушай его, сынок, – сказал он. – Ты хорошо поешь. Валяй дальше.
Бенсон сверкнул на него глазами. Ярость исказила его лицо.
Старик присел на койку Льюка.
– Меня зовут Нокс. Запомнить легко: рифма – «бокс». – Он протянул ему маленькую пухлую руку и рассмеялся дребезжащим, старческим смехом, от которого и бородка его и круглое брюшко так и заходили ходуном. – Продолжай, спой что-нибудь еще.
– Вы где находитесь, – рявкнул Бенсон, – в ночлежке или в монастыре, черт вас дери?
– Ты, наверно, не знаешь этого гимна! – оживленно продолжал старик. А гимн прекрасный! И начал:
Вольные птицы не сеют, не жнут…
И мы будем жить, как птицы живут.
Он дружески улыбнулся Льюку, Лицо у него было приветливое и розовое. Льюк ответил ему несмелой улыбкой.
Господь не оставит нас в горе, в нужде…
Бенсон запрокинул голову и оглушительным голосом, наполнившим всю комнату, затянул старую озорную песенку, которую он певал давным-давно в свой боевые годы:
На кресте, на кресте
Потерял я брюки.
Пуговицы, пуговицы
Отлетели прочь.
Льюк и старик перестали петь. Они с удивлением уставились на Бенсона. Бенсон тоже не сводил с них яростных глаз. Несколько минут в комнате было тихо. Потом старик надулся, как рассерженный индюк, и вскинул голову.
– Ну, давай, – подстегивал он Льюка, – давай!
Господь не оставит нас в горе, в нужде…
Бенсон откинулся назад, набрал воздуха в легкие и снова заорал, совершенно заглушая старика:
Старый Билл давно ума лишился.
Старый Билл, потеха на тебя смотреть!
Ты бы лучше в Миссисипи утопился,
Старый Билл, тебе…
В комнату влетел Лысый. Он запыхался, взбегая по лестнице, но вид у него был решительный. В правой руке у Лысого была дубинка. Бенсон прекратил пение. Лысый подошел к нему сбоку и внимательно оглядел его, с неудовольствием убеждаясь, что бедняга Билл в конце концов сорвался с цепи.
– Опомнись, Билл, – тихо и озабоченно проговорил Лысый, – с тобой уже лет пять ничего такого не было. Что это у тебя в бутылке?
Бенсон вскочил с койки.
– А что же мне делать? Пустили сюда этих соловьев минутки не помолчат! – взревел он и с величественным презрением показал пальцем на старика и Льюка. – Ублюдки красноносые! Голосить тут вздумали!
– Вот оно что! – Причуды Бенсона были знакомы Лысому, и, с трудом сдерживая смех, он строго сказал:
– Шуметь не разрешается. Поняли? Не разрешается шуметь.
– Шуметь? – повторил Нокс и взволнованно дернул себя за бородку. Это мы шумим?
Его толстые щеки надулись от негодования. Он не мог вымолвить ни слова. Он дернул себя за крахмальный воротничок, что означало у него высшую степень ярости. Мистер Нокс в начале своей карьеры был трамвайным кондуктором в Бруклине, а когда трамвай заменили автобусами, он остался не у дел; в дальнейшем (отвергнув одно за другим множество выгодных предложений) мистер Нокс стал книгоношей. На этом этапе своего жизненного пути он решил, что крахмальный воротничок есть символ добропорядочности, и чем больше изменяла ему фортуна, тем сильнее полагался он на моральную поддержку воротничка. Если бы мистер Нокс не был так разгневан, он не позволил бы себе вольного обращения со своим воротничком – воротничок был слишком стар для этого.
– Мы шумим? – повторил Нокс еще раз, овладев наконец собой. – Это он шумит. Мы ведем себя тихо, мирно, по-джентльменски.
– Вранье! – Бенсон угодил плевком старику под ноги. – Объелись бобов, вот ветры из вас и свищут.
– Ах ты дылда-мылда! – взвизгнул Нокс. – Дылда-мылда несчастная!
Лысый расхохотался.
– Это еще что за дылда-мылда такая?
– Неужели нам нельзя отпраздновать Новый год? – спросил Льюк, поднимаясь с койки. – Мы хотим приятно провести время.
– Гимны петь не разрешается – ответил ему Лысый. – Наш Билл недолюбливает гимны. У него от них шерсть дыбом встает. – Щеки Лысого тряслись от сдерживаемого смеха. Он погладил себя по макушке и изнеможенно покачал головой.
– Мы хотим приятно провести время, – повторил Люк обиженным тоном.
Льюк не ожидал от Нью-Йорка ничего подобного. Народ здесь совсем не такой приветливый, как дома. О’Шонесси вдруг застонал и ударил рукой по койке. Он возбужденно бормотал что-то. Лысый подошел к нему.
– Ты что, сынок? – спросил он.
Веки юноши дрогнули. Он снова погрузился в беспокойный сон. Верхняя губа у него вздернулась, словно он оскалил зубы, на лбу блестел пот.
– Вот видите, – сказал Лысый, – вы его разбудили. Чтобы я не слышал больше вашего пения, не то выкину вон!
Лысый, посмеиваясь, вышел из комнаты.
Бенсон сел и собрал карты. Его уродливая, ухмыляющаяся физиономия светилась торжеством: победа была за ним. Что другое, а свои права Бенсон знал твердо. Когда он платит деньги, и деньги немалые, никаких песнопений поблизости не разрешается.
Льюк Холл прилег на койку. Он снова почувствовал себя одиноким. Он думал: «Интересно, сколько постояльцев «Отеля Рэли» будет присутствовать на новогоднем ужине? – Ему захотелось есть. – Только бы получить работу, тогда буду сытно обедать каждый день. И чтобы к обеду было мясо. И картошка, и бобы. А на сладкое пирожное. Да!»
