– Хэлло, Джед! – сказал Блесси – Как дела?

Джед был мертвецки пьян. Он не узнал Блесси. Он поднялся и ухватил его за куртку.

– Я из Бобового города, из Бостона, – воинственно крикнул он, – а житель Бобового города ничем не хуже Нью-Йоркца. Правильно я говорю?

– Ну, еще бы, – сказал Блесси, отводя его руку.

– Банкирам пятьдесят миллионов, – яростно продолжал Джед, – а мне хоть бы один цент! – Он опять ухватил Блесси за куртку. Правильно я говорю?

– Правильно, – повторил Блесси и усадил Джеда на ступеньку. – Иди ложись, Джед, проспись.

Джед захохотал и хлопнул в ладони.

– Ой, братцы! – приговаривал он сквозь хохот. – Ой, братцы! Чего она только не вытворяла за доллар!

– Что же она такое вытворяла? – спросил Блесси и, смеясь, поднялся по лестнице.

– С Новым годом! – крикнул ему вдогонку Джед. – Все сегодня празднуют Новый… Ой, братцы, ой, братцы! – Он опять хлопнул в ладоши.

Блесси толкнул дверь на площадку, где помещалась контора. В конторе никого не было. Он подошел к железной лестнице, которая вела в комнаты, и зашагал вверх по ступенькам. На повороте его встретил дежурный.

– Хэлло, – быстро проговорил Лысый, – Тебя-то мне и надо.

– Я сейчас спущусь, – сказал Блесси.

– Мальчишка спит, – сказал Лысый. – Нечего туда ходить.

– Да что ты? Вот странно, – думал вслух Блесси со свойственной ему медлительностью. – Наверно, совсем обессилел. Ведь он весь день спит.

– Весь день? – Лысый иронически скривил губы разрешите вам напомнить, любезнейший он спит здесь задаром всю неделю.

Блесси нетерпеливо отмахнулся от него.

– Я же говорил, что заплачу, Лысый.

– Ладно, плати – Лысый быстро протянул ему свою пухлую белую ладонь.

– Сейчас у меня нет… Что это с тобой приключилось? – вдруг спросил Блесси – Ты же знаешь, я третий день работаю на уборке снега, а там сразу не платят. Я ведь сказал: как только будут деньги – заплачу. Что мы, плохие жильцы, что ли?

Лысый засунул большие пальцы за пояс. Секунду он стоял молча. Его мясистое бледное лицо покраснело, он тяжело перевел дух.

– Надоело мне! – разразился, наконец, Лысый – До черта надоело возиться с вашей братией! Кто вам все время поблажки делает? Кто кому должен? О’Шонесси мне или я О’Шонесси? – кричал он. – Ночлежка не моя. С тех пор как твой дружок здесь валяется, я каждый вечер вношу в кассу по двадцать центов. Обязан я это делать?

– Я заплачу, – упрямо твердил Блесси.

– А почем я знаю, заплатишь ты или нет?

– Я тебе говорю, что заплачу.

Лысый фыркнул:

– Он мне говорит! Многие так говорили, а мне все-таки приходилось за них расплачиваться, потому что я слюнтяй. Слушай, – он наклонился к Блесси. – За прошлое мы квиты. Пальто О’Шонесси у меня, я его возьму вместо платы. И кончено! Больше он и дня здесь не пролежит! Завтра утром пусть убирается! – Лысый заковылял к конторе. – Не забудь, что тебе сказано!

Блесси стоял, точно пригвожденный к месту. Угроза дежурного застигла его врасплох, она была слишком неожиданна, и до Блесси не сразу дошел ее смысл. Потом в мозгу у него словно что-то вспыхнуло, и он медленными, тяжелыми шагами вошел в контору.

– Т-ты его б-больного выкинешь? – спросил он.

– Слушай, – сказал Лысый. – Я тебе не Рокфеллер. Больных на свете много. Я не могу его здесь держать.

– Н-не поз-зволю! – сказал Блесси. Он ссутулился, его могучая шея покраснела, жилы на ней вздулись, – Не позволю!

– A! – Лысый хладнокровно оглядел его. – Скандала не устраивай, не то я позову полисмена. Хочешь отсидеть месяц, пожалуйста.

– Слушай, – хрипло проговорил Блесси, – ты поосторожнее! Поосторожнее! Только посмей его выгнать! – Лицо у него перекосилось от ярости. Он поднес к носу дежурного увесистый костлявый кулак. – Слушай, – продолжал он хриплым, срывающимся голосом, – если ты его выгонишь, я до тебя до доберусь. Я… я, – он не сразу нашел слова, – я буду ждать десять лет, а ты все-таки от м-меня не уйдешь!

Лысый вскочил со стула и попятился к противоположной стене конторы. Он перепугался насмерть. Этот тупоголовый совсем обалдел! Лысый бросил быстрый взгляд на дубинку, висевшую у кассы. Нет, рискованно. Блесси был в двух-трех шагах от него. Не успеешь.

– Ты по-поосторожнее, – хриплым шепотом повторил Блесси. Он все еще стоял, ссутулив плечи, подняв громадный, как молот, кулак.

Дряблые щеки Лысого дрогнули, точно он готов был расплакаться.

– Побойся бога! – взмолился он. – Ну, что я могу поделать?

– Я тебе заплачу, – сказал Блесси. – Но его т-ты оставишь в покое.

Дежурный возмущенно замотал головой. Он хотел что-то сказать, но запнулся на полуслове. Они молча смотрели друг на друга. Наконец Блесси выпрямился.

– Не беспокойся, я за-заплачу, – бросил он, выходя из конторы. – А сейчас сбегаю к Дуки, возьму чего-нибудь поесть. Скажи Джимми, если он проснется, ладно?

Лысый покорно вздохнул. Вот опять приходится делать поблажку…

– Ладно, скажу, – устало ответил он.

Блесси кивнул ему и ушел.

Лысый сел на стул, вытер лоб рукавом. Вот так история! Замечательно! Он опять вытер лоб рукавом. Нарвался на неоплаченный счет. Ему уже слышалось, какой крик поднимет его старуха. Но этот остолоп, черт его побери! Здоровый, как бык, и способен на все что угодно. «Господи боже!» – вскрикнул Лысый. Он вытер лоб в третий раз. А может, заплатит? Лысый обсудил эту возможность со всех сторон. Сказал, что заплатит, как будто не пробовал отвертеться. Пожалуй, лучше подождать. Да, решил Лысый, надо подождать. Пальто всегда можно будет удержать у себя.

– Н-да, хорошая у меня работа! – проговорил вдруг Лысый вслух. Он откинулся на спинку стула и медленно, со вкусом выругался. За двадцать пять долларов в неделю. Таких богачей только двое: он да Джон Пирпонт Морган.

Блесси вышел на улицу и плотнее запахнул куртку. Было холодно, и он чувствовал, как тело ему сковывала глубокая, застарелая усталость. Не надо было возвращаться домой не поужинав. Мимо него несся праздничный поток машин. Он почувствовал себя одиноким. Поскорей бы Джимми поправился.

Льюк Холл вышел из умывальной и нерешительно остановился у койки Билла Бенсона. Бенсон, все еще занятый пасьянсом, сидел по своему обыкновению насупившись. Время от времени он совал руку в карман и вытаскивал оттуда бутылку. Жидкость в бутылке была мутно-белого цвета. Бенсон купил эту сивуху за двадцать пять центов. Она обжигала ему внутренности, как огонь, и после каждого глотка он кашлял и отплевывался.

– Хотите сыграть со мной в карты, друг мой? – спросил Льюк своим мягким, тягучим голосом. Он прижимал кусок туалетной бумаги к подбородку, где его древняя бритва оставила порез. Чисто выбритое лицо Льюка казалось еще более бледным и осунувшимся, но в линии его рта и в светло-карих глазах была мягкость, придававшая ему грустный и юный вид. Льюк ждал ответа на свой вопрос. Бенсон молчал. Он сидел, глядя на карты.

– Вы меня слышите, друг мой?

Бенсон вскинул голову. Он открыл рот, словно собираясь сказать что-то, громко перевел дух, потом сомкнул свои волчьи челюсти, злобно лязгнув зубами, и снова уставился на карты.

Льюк отошел к своей койке, недовольно надув губы. Льюк не ожидал, что люди здесь окажутся такими необщительными. Казалось бы, в канун Нового года следовало быть помягче. Дома в этот праздник все были добрые. Дома Новый год проходил весело. Больной завозился во сне. Он протяжно застонал и поднял ноги под одеялом, согнув их в коленях. Льюк наблюдал за ним. Надо думать, это не заразно. Скверная штука болеть вдали от дома. Больной вздохнул. Ноги его вытянулись. Льюк Холл лег на бок, подложил обе руки под щеку. Внезапно он почувствовал себя таким одиноким, таким несчастным. Надо что-то сделать, надо как-то подбодрить себя. Дома под Новый год пели песни. Это было так хорошо. Может быть, ему полегчает, если он запоет сейчас? «Да, да! – решил Льюк, спою что-нибудь, и тогда покажется, будто дома». Он начал негромко, свежим, чистым голосом. Это был религиозный гимн.