О’Шонесси завозился во сне. Он невнятно бормотал что-то. Льюк с жалостью посмотрел на него. Как это страшно – болеть вдали от родных, чувствовать себя таким одиноким! Льюку было знакомо это чувство одиночества.

Он рассеянно выковыривал грязь, набившуюся между пальцами ног. Надо думать, этот больной мальчик – верующий. С верой легче переносить болезнь. А хорошо сидеть в теплой комнате! Потом можно будет помыться. Когда апостолы возвращались домой после долгого пути, они прежде всего совершали омовение.

О’Шонесси затих. Яркий свет безжалостно залива его бледное лицо. В комнату доносился шум Бауэри. Он звучал уныло. Он нес с собой тягостное ощущение темной зимней ночи.

Круто завернув с Диленси-стрит на Бауэри, Блесси налетел на молоденькую девушку. Он торопился в «Отель Рэли» проведать О’Шонесси и шел быстро, не разбирая дороги, пряча лицо от хлопьев мокрого снега. Толчок, нанесенный с размаху его крепким телом, чуть не сшиб девушку с ног. Блесси подхватил ее и не дал упасть. Она прислонилась головой к зеркальной витрине табачного магазина и вдруг залилась бессмысленным смехом.

– Бац! – сказала девушка. Она была пьяна.

– Я вас уш-шиб? – Блесси мучительно покраснел. Вот опять начал заикаться! Малейшее волнение – и становишься форменным болваном. «И почему это я заика, – злился Блесси. – С раннего детства!»

– Ничего, сказала девушка. Пустяки! – Она взглянула на него и пьяно улыбнулась. Это была теплая, открытая, пьяная новогодняя улыбка, которая ничего не значила.

Блесси молча смотрел на красные улыбающиеся губы девушки. Потом перевел взгляд на ее фигуру. Потертое суконное пальто на ней было не застегнуто, и под ним виднелось нарядное пестрое платье. Она была далеко не хорошенькая. Лицо худое, смуглое, под глазами круги. «Верно, итальянка, работает где-нибудь на фабрике», – подумал Блесси. Но полные губы девушки были ярко накрашены, и Блесси видел ее обнаженную шею такую белую рядом с темной кожей лица, и нежную линию груди в глубоком вырезе платья. Он видел ее молодость, ее теплоту и молодость!

Его охватило неудержимое, острое желание. Он так давно из дому, и с тех пор – никого, никого! Обжигающее пламя, вздрагивая, разлилось по всему телу Блесси. Язычки, тревожные и жаркие, будоражили кровь, подбирались к воздвигнутому им бастиону спокойствия и уравновешенности, несли с собой слабость, дрожь и мучительное томление. Ему не хватало воздуха. Он смотрел на девушку, но слова не шли у него с языка.

Девушка перестала смеяться. Она пристально вглядывалась в Блесси, покачивая головой. Блесси стоял перед ней – коренастый крепыш двадцати четырех лет, с грубоватым лицом, в поношенной куртке и синих рабочих штанах, без шапки; стоял молча, а мокрые хлопья снега мягко ложились на его лицо и волосы; стоял, сверля ее взглядом горячих голубых глаз. Девушка перестала смеяться.

Багрово-красное от ветра и холода лицо Блесси было из тех, что встречаются не часто: крупные, четкие черты, сильные скулы, резко очерченная тяжелая нижняя челюсть, широкая линия рта, упрямо сжатые губы. Казалось, что он вырублен из каменной глыбы. Пылающее лицо Блесси увенчивала шапка густых, отливающих золотом волос. Он стоял перед ней, словно вросший в землю, бессловесный и могучий, и девушка могла прочитать в его лице всю силу его невысказанной горячей страсти. Не будь девушка пьяна, она, быть может, и не заговорила бы с ним. Ее худое смуглое лицо вдруг словно округлилось, стало мягче, она чуть подалась вперед и сказала: «Ну, до свиданья». И дотронулась ладонью до его руки. Потом девушка отступила в сторону и зашагала к краю тротуара напряженно деревянной походкой пьяного человека.

На противоположной стороне улицы стояла машина, битком набитая молодежью. Девушка перешла улицу. Она села в машину. Машина отъехала. Блесси зашагал дальше, но уже не так быстро. Он шел, уткнув подбородок в воротник куртки. Становилось холодно. Снег сыпался мелким сухим порошком. Если он продержится до утра, то работы хватит еще дня на два. «Это хорошо, – медленно раздумывал Блесси. – Снег – это хорошо. Гораздо больше заработаешь, чем продажей газет. Не заболей Джимми, мы поправили бы свои дела».

Блесси медленно шел мимо закусочных и пивных, мимо ссудных касс и лавчонок с подержанным платьем, мимо ночлежного дома Армии спасения и темных подъездов, где спали бродяги, согревшие себя спиртным, но ненадолго, ибо завтра поутру каждого третьего из них подберут мертвым, и пропотевшая мерзлая одежда будет стоять на них колом. Как только машина отъехала, Блесси тотчас же позабыл о девушке. Вернее, не забыл – она просто ушла, исчезла у него из памяти, как исчезает огонь, оставляя после себя кучку золы. Идешь по улице и даже не можешь вспомнить, как все это было. С ним и раньше так случалось. Он сам не знал почему.

Какой-то пьянчуга шел ему навстречу, шатаясь из стороны в сторону, и орал – орал во всю свою пропитую глотку: Босякам из Айдахо – ура-а!

Блесси отступил на край тротуара. Он остановился, глядя на неоновую рекламу, мигавшую то желтым, то зеленым огнем позади мягкой завесы снега «Пиво! Пиво!» Реклама понравилась Блесси. «Если у человека нет ни работы, ни дома, думал он то его хватает лишь на то, чтобы не подохнуть с голоду.

Чаще всего только сытый и зарится на женщин. А так ничего, кроме усталости и не знаешь. Да, усталость, она всегда с тобой, ее всегда чувствуешь. И все-таки нет-нет да ударит, словно молнией, а то вдруг покажется, будто тебя облили бензином и подожгли. Вот как с той женщиной в подземке. Он с трудом передвигал ноги по заснеженному тротуару. Его одолевала усталость. Он уже отвык от тяжелой работы. Целый день с лопатой на холоде. Надо сначала поужинать. «Нет, нет, подумал он – может быть, Джимми уже проснулся. Прежде всего к нему. Бедный Джимми!»

При мысли о друге сердце Блесси залило нежностью. Да, в жизни у него мало что осталось. Перебиваешься кое-как, точно бездомный пес. Люди проходят мимо, а ты один, словно во мраке, и сколько раз за день тебе сводит желудок от голода! Не будь у него такого друга, как Джимми, он давно бы рехнулся.

Блесси стал думать о будущем. Ну что ж, не так уж плохо. Джимми учился, он механик. Два с половиной года учился. Это ставит человека на ноги. Когда-нибудь на квалифицированных рабочих опять будет спрос. Джимми пойдет в гору и обучит ремеслу и его, Блесси, может статься, когда-нибудь они откроют мастерскую. «Я устал», – подумал Блесси.

Он подошел к костру, разложенному у тротуара. Несколько бродяг жались поближе к огню. В отблесках пламени было что-то такое, что заставило Блесси остановиться. Потом он понял, в чем дело: огонь был синеватый – горела бочка из-под дегтя. Дома во время дождя террикон искрился сотнями огоньков. Синевато-красные огоньки вспыхивали то тут, то там, иногда взлетали кверху и казались призрачными, а по поселку тянуло рудничным газом. В этом проклятом поселке жилось не так уж хорошо, а все же лучше, чем сейчас. «А-а, к черту!» – подумал он. На руднике теперь тоже не разбогатеешь. Машины на каждом шагу, из десяти шахтеров пятеро на улице, и не только новички, а и старые рабочие. В городе лучше. В городе все-таки какую-нибудь норку себе да выкопаешь.

Блесси перешел через улицу. Мимо него, точно черный паровоз, промчался лимузин. Какой-то толстяк в элегантном пальто выглянул из шоферской кабины и крикнул:

– С Новым годом, приятель! Лимузин круто свернул за угол, и до Блесси долетел теплый, беспечный женский смех.

Они ждут, когда часы пробьют полночь. Блесси сам читал в газетах: «Америка ждет, когда часы пробьют полночь. Счастливая страна ждет наступления полуночи».

В нем поднялась волна злобы. А чего ждет он? Чего-то ждет, только не полуночи. Работы, женщины, собственного угла. Господи, сколько таких, как он, ждут этого! И устали, дожидаясь! Сил нет от этого ожидания! О’Шонесси ведь тоже не может ждать. Свободные, белые, а все равно ничего не дождутся.

Он вошел в «Отель Рэли». На лестнице, которая вела к конторе, сидел какой-то человек. Блесси узнал его – Джед Киллифер, матрос из Бостона. Киллифер и надоумил их насчет газет. Ждешь двух часов ночи, когда утренний выпуск развозят по киоскам, покупаешь его по три цента и мчишься на Четвертую авеню; там проезжает публика, которая всю ночь провела в ресторанах и кабаре, – несколько номеров всегда продашь по пяти центов. Вот и на ночлежку хватит.