— Джош? — Крис потряс меня в ответ. — Джош!

— Что? — я мотнул головой. Туман рассеялся, и все вновь стало ясным и понятным. Голова резко разболелась. — Крис, дружище, у тебя нет таблеток от головы?

— Ты только что сказал мне, что помнишь свое будущее.

— Чего? О чем это ты?

— Федор. Ты сказал, тебя так зовут.

— Я так сказал?

— Да.

— Не помню такого. Не забивай себе этим голову, Крис.

Сзади подошел режиссер со своей командой, и переводчица попросила вернуться на съемочную площадку.

Двадцать пятого марта 85-го года я должен был приехать на вручение премии «Оскар». И не просто как приглашенный гость, а как номинант — меня номинировали на лучшую мужскую роль.

Перед этим я не спал всю ночь — думал, возможно это или нет. Возможно или нет. Все потому что в 84-м вышел «Амадей», биографическая драма про Моцарта. И я откровенно говоря не верил, что у меня получится затмить ни Мюррея Абрахама, ни Тома Халса — там вообще было забавно, сразу два актера из одного фильма номинировались на лучшую мужскую роль, соответственно за роли Сальери и Моцарта — злейших соперников.

В общем, мне не верилось.

Но за нами прислали серебристый длинный лимузин, в котором помимо меня сидел еще и Мартин — его тоже номинировали — «лучший адаптированный сценарий». А еще «Испытание» номинировали на лучший. Когда Мартина забирали, он уже был пьян, успел набраться порядком, но на ногах держался, и всю дорогу теребил бабочку, которая все время съезжала на бок.

И Крис, естественно, как наш агент. Он смотрел на нас обоих с улыбкой победителя.

Сам я чувствовал себя вполне нормально, только одна проблема — костюм, недавно сшитый на заказ, стягивал плечи. Может быть, причиной этому было то, что я порядком набрал вес. В последнее время я ел все больше и практически полностью перешел на бургерную диету. Откровенно говоря, я обжирался бургерами, и иначе не мог.

И машина раздражала. Слишком мягкие сиденья, слишком много места, непривычно. Лучше бы я приехал на своем новом авто.

По мере того, как мы подъезжали, вокруг становилось все больше людей. Машины двигались медленно, и я увидел в окно полицейского, который регулировал движение. А потом еще одного. И наконец-то увидел павильон Дороти Чендлер, перед которым сиял свет прожекторов.

На подходах толпились зрители, большая часть из них стояла за ограждениями. Еще до того, как мы подъехали к дорожке, я увидел телекамеры и фотографов. Это запись останется в веках, ее сохранят, ее будут пересматривать спустя годы. И это вполне может быть запись моего позора.

Дверь нашей машины открылась, и я вышел и услышал свое имя.

— Джошуа Клейтон! — объвили меня.

Прожекторы били в лицо. Со всех сторон люди кричали «Джошуа!». Меня любила аудитория. В особенности любили за «Терминатора», и Джим вроде как задумывался о сиквеле, как сказал мне в кулуарном разговоре, хотя, конечно, во всех интервью он упрямо заявлял о том, что сказал этим фильмом все, что хотел.

Я улыбнулся и махнул рукой, двинулся дальше, за мной из машины вылезли Мартин и Крис, и мы пошли по дорожке. Фотографы щелкали камерами, вспышки били в мое лицо со всех сторон.

Крис тронул меня за локоть. Впереди нас уже ждала женщина с микрофоном, рядом стоял оператор, который навел на нас большую камеру.

— Джошуа, это ваша первая номинация на «Оскар». Как вы себя чувствуете?

— Пока нормально, — ответил я хмыкнул — как-то невесело получилось. — Думаю, когда начнут открывать конверты, станет хуже.

— Вы рассчитываете победить?

— Не знаю, — я качнул головой. — Я видел «Амадея». Там два отличных актера. Если кто-то из них получит награду, я обижаться не стану.

Мы двинулись дальше, но вскоре пришлось остановиться, встать в очередь. С другой стороны дорожки послышался такой визг, что я не выдержал и обернулся, проследил взглядом, как мимо нас прошел Принс. Он был в фиолетовом наряде с капюшоном и блестками. Охрана вокруг него держалась плотным кольцом, сам он почти не смотрел по сторонам.

Публика кричала ему вслед, а фотографы пытались сфотографировать. А вот он внимания не хотел. Наверное, устал. И я в последнее время тоже начал уставать.

Чуть дальше Дайана Росс разговаривала с журналистами, ее костюм переливался фиолетовым и черным. Если мужчины одевались все больше в смокинги, то женщины все кто во что горазд. И это было нормально.

Когда мы прошли в фойе, я услышал знакомый голос. Повернулся и увидел, что меня окликнул Джон Карпентер. Он стоял у колонны в темном костюме без галстука, и судя по лицу, его сюда затащили насильно. Я видел программку и знал, что его фильм тоже был номинирован. Но только за визуальные эффекты.

Хотя его можно было назвать нашим фильмом, я ведь снялся там в главной роли.

Я кивнул Крису, чтобы они шли без меня, и двинулся к Джону.

— Ну как тебе все это? — спросил он.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Шумно.

— Шумно, — кивнул он. — Если честно, я бы и не приезжал, не по мне все это. Но Роб заставил, они только и болтают о своих эффектах. Представляешь, наш фильм поставили вместе с «Индианой Джонсом» и «Охотниками за приведениями».

— Представляю, — кивнул я. — Наш фильм поставили рядом с «Амадеем».

— Они сегодня соберут кучу наград, — ответил он. — Вот увидишь. Критики такое любят.

— Но вы заслужили номинацию — это однозначно, — сказал я. — Вспомни, сколько всего пришлось сжечь.

— Ребята старались, — согласился Джон. — Они, а не я. Премию за эффекты все равно дают специалистам, не режиссеру. Я просто пришел посмотреть, если честно.

— Тогда я буду болеть за твоих специалистов, — я улыбнулся.

Карпентер кивнул, а нас тем временем уже стали пропускать в зал. Я на прощание пожал Джону руку и двинулся догонять Криса с Мартином, распихивая людей.

Павильон Дороти Чендлер оказался гораздо больше, чем я представлял. Это был не Мэнн Виллидж, далеко не он. Сцена тут сияла золотом, над ней висели крупные декорации, а перед первыми рядами разместился оркестр. Над залом нависали балконы, людей было просто огромное количество. И снова повсюду камеры — премию ведь будут транслировать. И миллионы людей по всем США, а может быть и по всему миру будут ее смотреть.

Мы нашли свои места и сели, Мартин и Крис по бокам от меня. Перед нами было еще несколько рядов приглашенных, знакомые лица мелькали то тут, то там. Команде «Амадея» выделили целый ряд. Том Халс вдруг обернулся, посмотрел мне в глаза и кивнул. Я кивнул ему в ответ — понятия не имею, что он хотел этим сказать, но и выяснять я не собирался.

Когда люди расселись, часть света погасла, и оркестр заиграл громче. Зал притих, головы повернулись к сцене. И тут до меня дошло — голосование. Именно голосование, причем голосовали за фильмы люди, которых я никогда не видел. В этом же суть «Оскара».

На сцене появился Джек Леммон и публика встретила его аплодисментами, но я особо не слушал, сильно волновался. Просто следил за тем, как он ведет речь, как делает паузы там, где зрители должны рассмеяться. Он был шоуменом, очень умелым шоуменом.

Зал то внимательно слушал, то смеялся. А первый раз начались овации, когда награду за мужскую роль второго плана получил Хенг Нгор из «Полей смерти». Я посмотрел, как он сам поднимается на сцену. Фильм я, естественно, тоже смотрел, и он был основан на реальных событиях, более того — актер был врачом, и сам пережил то, о чем рассказывала картина, сам жил в Камбодже и видел репрессии, которые устраивали красные кхмеры. И это была его первая роль.

Встали не все, но хлопали ему искренне. Я тоже аплодировал.

Когда объявляли награду за лучшие визуальные эффекты, я стал искать глазами Карпентера. Он сидел чуть впереди и слева, рядом с людьми из своей группы. На сцену вышли Кэндис Берген и Уильям Херт, в зале приглушили свет, и показали короткие отрывки из номинированных фильмов.