— Понравится, не сомневайтесь.

Он проводил меня до лифта. В кабине стоял лифтер с шапочкой, чуть склоненной на бок. Я попросил отвезти меня в ресторан, и он крутанул ручку по правую сторону от себя. Латунные ворота закрылись, за ними захлопнулась дверь, и кабина побрела наверх.

В ресторане почти не было свободных мест. Но я предусмотрел этот момент и заказал себе столик заранее. Меня проводили к нему, я сел на место. Когда официант протянул мне меню, я качнул головой.

— Давайте свое фирменное. Пить не буду.

На сцене тем временем выступала Роза, играли ее музыканты. Для Лас-Вегаса они отобрали из своего репертуара заводные и спокойные песни — без тех, что навевали грусть и печаль. Роза почти не смотрела в зал. Она глядела либо в пол, либо в потолок, часто надолго закрывала глаза, прижавшись поближе к стойке микрофона. Это совсем не было похоже на те выступления в нашем турне по югу, в первую очередь из-за публики, которая не обращала никакого внимания на восходящую звезду. Для них музыка была лишь фоном к приятному вечеру, не больше и не меньше.

Я смотрел на нее, не отрывая взгляда. Мы с ней шли наперегонки — кто быстрее достигнет Олимпа, и пока она, похоже, лидировала.

В какой-то момент Роза с надеждой стала оглядывать зал. Увидев меня, она расцвела, ее голос чуть дрогнул, взяв лишнюю октаву. Я улыбнулся ей, а она улыбнулась мне.

Я просидел за столом где-то полчаса. Мне принесли сначала прайм-стейк — толстый кусок говядины с соком на тарелке и печеной картошкой на бортах. Потом я от нечего делать заказал себе креветочный коктейль.

Когда «Слипстрим» закончили с концертом, Роза поблагодарила всех присутствующих за их чуткость и хороший вкус (звучала она не очень искренне), а затем спрыгнула со сцены и подошла к моему столику.

— Давай скорее уйдем отсюда, — сказала она полушепотом.

Я расплатился, встал с места, и мы ушли, взявшись за руки.

— Даже переодеваться не будешь? — спросил я. — Думал, ты сначала сходишь в гримерную.

— Зачем? Я что, плохо выгляжу? Стесняешься моего образа? — с издевкой спросила Роза.

Я еще раз оглядел ее. Она слегка отошла от своего прежнего имиджа, приблизившись к более стандартному виду популярной нынче певицы. Пышная прическа, меньше черного макияжа и больше синих оттенков. Готика почти полностью вымылась из нее, остались только намеки. Платье растеряло ремни и корсет, вместо ботинок — черные туфли на красных платформах.

— Ты выглядишь более… нормально, чем раньше, — сказал я. — Но это не плохо.

— А мне не очень нравится. Я будто предаю себя и своих настоящих поклонников. Но все вокруг говорят, что готическая эстетика устарела. И что надо искать более массовую нишу, если я хочу быть по-настоящему популярной. А я хочу, Джош. Так что я изобретаю себя заново…

— Ты все равно прекрасна. И песни хуже не стали.

Она промолчала, ничего на это не ответив.

Мы сели в машину, скрывшись от глаз, и она тут же набросилась на меня с поцелуями, я ответил взаимностью.

— Ну что, куда ехать? — спросил я. — Веришь или нет, но в Вегасе я еще не бывал.

— Я тебе скажу. Выезжай отсюда.

Через минут десять мы доехали до большого кинотеатра. Афиша тут красовалась не над входной группой, а сияла с белого билборда у дороги. Я невольно улыбнулся.

— Смотри! — сказал я, щелкнув пальцами. — Да это же я.

С белой панели на прохожих смотрела моя огромная картонная копия, скопированная с плаката. Слегка залитый кровью и с пистолетом наготове, мой двойник стоял в окружении черных заголовков. Среди них был и «Воскресший».

— Похоже, твой фильм хорошо зарабатывает здесь, ты мой каскадерчик! — посмеялась она.

Я оставил машину на стоянке, мы зашли в кинотеатр. Я подошел к кассе, наружу выглянул билетер.

— Выглядишь знакомо, приятель. Погодите-ка… — кассир прищурился. — Черт возьми… Ты что, Джошуа Клейтон?

— Да. Это я.

— Вот черт, эм… Проходите!

— А билет купить?

— Да, конечно. Я вам сам его куплю. Держите… Вижу, вы с дамой. Сейчас.

Он положил на стойку два билета. Когда я взял их и уже собрался уходить, билетер едва слышно пропищал:

— А можно автограф?

Ну как я мог отказать? Конечно же я расписался. Для этого пришлось зайти в помещение к билетеру. Я оставил свою фамилию прямо на постере «Воскресшего».

— Я ваш фанат, мистер Клейтон, — радостно протараторил он. — Я смотрел все ваши фильмы!

— Это не так уж и сложно, у меня их всего три, — я деликатно упустил «Последнего белого».

— Знаете, посмотреть «Отпор» — очень сложно. А сейчас и вовсе невозможно. Я видел его два года назад и с тех пор мечтаю пересмотреть. Я буду первым, кто купит кассету.

— Черт возьми, дружище, — из меня вырвался смешок. — Напиши мне свой адрес. Я пришлю кассету тебе, как только мы ее выпустим.

Почти весь зал оказался забит людьми. Мы нашли места посередине и уселись, окруженные пестрой толпой зрителей. Взялись за руки.

«Воскресший» начался.

Из динамиков слышится эхо от стука капель воды. Появляется логотип нашей компании Fight Back Tears. Он плавно размывается.

Я вижу фиолетовое калифорнийское небо с красным солнечным диском. Детский смех в отдалении. Камера медленно катится вперед по бесконечно длинному, неестественно вытянутому пирсу. Таких приемов в фильме будет много — все благодаря Генри Стилу, нашему оператору, он нашел с Мартином общий язык.

В конце пирса заметны два силуэта. Камера приближается к ним, мир приобретает нормальные пропорции, и в этот момент мой герой забрасывает спиннинг в море.

Идет сцена, созданная абсолютно случайно. Лиам и Оливер рыбачат и по счастливой случайности вылавливают рыбину. Я помню, насколько остросюжетным этот момент казался мне в тот момент, но в фильме он идет плавно и естественно, с редкими склейками. Когда мы рыбачили, я был так сосредоточен, что даже не заметил, как оператор успел заснять наши воодушевленные лица.

Эти братья выглядят самыми счастливыми людьми на свете. Выловив палтуса, они оставляют его на пирсе. Камера медленно приближается к глазу подпрыгивающей рыбы и останавливается на нем.

Далее время резко ускоряется, глаз палтуса заплывает белой склизкой оболочкой. Рыба умирает и портится. Ее мертвый зрачок превращается в солнечный диск, уплывающий за морской горизонт.

Кадр темнеет, предваряя титр с названием фильма. После этого зрителя бросают в салон мого «Олдсмобиля». Младший брат трясется в припадке. Старший поправляет зеркало заднего вида и смотрит на его мучения. «Не умирай», — говорит он и переключает передачу. Машина несется по ночной дороге, на камеру из темноты выпрыгивают линии разметки. Камера фокусируется на зеркале: в какой-то момент становится очевидным, что Оливер умер.

Сквозь ночную тишину несется, ревя двигателем, автомобиль. Он летит прямо на зрителя, как вдруг машина эффектно раскручивается, поднимая пыль проселочной дороги, и останавливается левым бортом у камеры. Дверь открывается, земли касаются ноги в ботинках. Камера поднимается выше. Старший брат выволакивает младшего из машины и кладет на свои руки, пробегает ко входу в больницу, вышибает дверь плечом, зовет на помощь. Кладет тело на тележку, и та увозит Оливера по коридору.

Герой ждет родителей, сидя на железной скамье у палаты. Когда они приходят, выходит врач. Короткий диалог на повышенных тонах, отец семейства срывает с себя цепь, берет крест и бросает его в темноту коридора впереди. В момент броска зрителя уносят в этот самый коридор. Камера выхватывает момент замаха, затем — стальной блеск под лампой. Крест падает на пол. Оператор фокусируется на новом предмете, люди вдали размываются. Крест вдруг начинает плавится, пока не превращается в лужицу раскаленного серебра.

— Я не согласен, пап, так нельзя, — говорит Лиам. — Он умер. Умер, па! Очнись!

— Да что ты понимаешь, сопляк! — кричит в ответ Адам, отец героя.

— Он умер, а ты собираешься разрешить какой-то эксперимент над его телом!