Мартин вырезал всех агентов, теперь операцию по воскрешению предлагал главный врач больницы, а не злобное правительственное агентство.

Во втором акте появился эпизод расправы над бывшими одноклассниками Оливера. Они издевались над ним в школе. Типичные хулиганы. Воскресший приходил к ним на спортивную площадку, те начинали его травить — и затем он жестоко их убивал.

После этого начиналось расследование. На место резни приезжал шериф со своими людьми, опрашивал свидетелей, искал улики и очень быстро выходил на след «Оливера».

Далее все сцены с агентами шли в неизменном виде, только вместо них были полицейские. Так получилось намного лучше. По крайней мере, в финале не возникало мерзкого ощущения, что правительство объявит охоту за выжившим главным героем. Конец ощущался таким же трагичным, но теперь полностью завершенным.

Эта версия мне понравилась сильнее, от нее не веяло прежней дешевизной. Затем сценарий прочел Николас Кейдж, ему он тоже понравился. Однако от текста у него возникли те же мысли, что и у меня — роли надо поменять.

— По-моему, я не очень подхожу на место злодея, — сказал он мне по телефону. — Слабо вижу себя в этой роли. Может, это ты должен быть Оливером?

С этой идеей я обратился уже к Мартину. Нашел я его на кухне, он ел кукурузные хлопья с молоком.

— Мы оба думаем, что роли надо поменять, — сказал я. — Мне надо стать Оливером, а Кейдж будет играть Лиама.

Мартин замер, остановив движение руки. Ложка с хлопьями повисла у его рта. Он усиленно думал, не сводя глаз с моей переносицы.

— Нет, я не согласен, — медленно, с расстановкой сказал он, после чего захрустел хлопьями.

Я отодвинул стул и сел напротив.

— Сам посуди, — продолжил Мартин, — злодей весь фильм ходит и убивает людей из-за детских обидок. Ты уже взрослый лоб, в твоем исполнении это будет выглядеть нелепо. Плюс, логично, что именно на старшего брата нужно повесить вину за смерть младшего. Если сделать наоборот, будет как-то… не знаю, неправильно.

— А будет ли зритель сочувствовать мне? — я указал ладонями на свою грудь. — Если бы Лиам сразу повез брата к врачу, тот бы не умер. Сложно сопереживать такому герою. Да и вообще, если мы говорим о сопереживании, то зритель интуитивно будет больше сопереживать младшему из братьев, он более уязвим.

— Если тебя так это волнует, давай просто изменим начальный эпизод. Пусть герой сразу повезет брата в больницу, а тот умрет на полпути.

Я кивнул. Так, наверное, и правда будет лучше.

— А еще, как по мне, намного страшнее, когда взрослый человек убивает людей из-за детских травм. — Продолжил я гнуть свою линию. — В общем-то, в реальности именно так многие люди и становятся преступниками.

— Если ты хочешь выкатить свой социальный комментарий, то закатай губу обратно, комментарий в этой истории уже есть. Подростковая преступность. Наверняка найдется какой-нибудь сноб, который похвалит нас за это в своей рецензии.

— В общем, ты не хочешь менять наши с Кейджем роли?

— Джош, пойми меня правильно. — Мартин отложил ложку. — Я писал этих героев, думая о вас двоих. Вся история уже пропитана этим. Старший брат против злого младшего. Тут уже ничего не переделать. Вам двоим надо смириться и вжиться в образы. К тому же, я не верю, что ты сможешь сыграть злодея.

— Почему это? — меня задели его слова. — Я что, плохой актер?

— Ты киногерой, Джош. С самого начала я видел в тебе именно это амплуа. То, что ты предлагаешь… Слушай, такая роль повредит твоей карьере. Ты должен идти по своему собственному пути, ты должен быть главным героем. Смельчаком с красивым лицом. А Кейдж… посмотри на него, он же очень одиозный молодой человек. У него в жизни наверняка будет куча противоречивых ролей. Злодеи, антигерои, сумасшедшие и просто сложные личности. А ты, Джош, ты не такой. И тут дело не в тебе самом, а в ожиданиях зрителей. Они просто этого не поймут.

Мартин про Кейджа говорил на сто процентов верно, так его карьера и сложится, он и правда будет играть противоречивых персонажей.

Но разве не могут звезды боевиков играть злодеев? Я попытался вспомнить такие роли у Сталлоне — и ничего не вспомнил, кроме разве что третьих «Детей шпионов», но едва ли это удачный пример. У Шварценеггера тоже в карьере был только один однозначно злой образ в первом «Терминаторе», и то уже со второй части он стал положительным персонажем.

Похоже, Мартин прав. Я опустил взгляд и уставился на скатерть с мексиканским узором.

— А, и кстати, — вдруг продолжил он. — Наш фильм, думаю, выйдет в районе осени. Если «Нечто» перенесут на октябрь–ноябрь, то «Воскресший» может выйти раньше. А это значит, что зритель получит сразу два ужастика с тобой в роли героя. И я даже не знаю, хорошо это или плохо. Может, тебе и правда лучше сыграть злодея? Чтобы зритель не пресытился двумя похожими образами…

К слову о похожих фильмах. Если я сыграю злодея — Воскресшего, — то получится и правда зомби-терминатор. Крепкий и неостановимый монстр, который неумолимо движется вперед и убивает всех на своем пути. В массовом сознании начнется противостояние: кто круче, мой мясной робот или арнольдовский железный. Несложно предсказать, что выиграет версия Кэмерона. Если роль получит Кейдж, то сравнение будет уже не таким очевидным. А значит, фильм не будет ощущаться второсортным на фоне более успешного конкурента, который выйдет позже и затмит его.

— Ладно, — я выдохнул и ударил ладонями по столу. — Так уж и быть, сделаем по-твоему. В этот раз ты прав.

— В этот раз? — Мартин улыбнулся. — Не помню, когда было иначе.

Я закинул спиннинг в океан. Крючок, блеснув в свете вечернего солнца, помчался навстречу волнам, катушка раскрутилась. Послышалось отдаленное, едва заметное бульканье. Затем снасть закинул Николас Кейдж, стоявший рядом со мной.

Новый оператор Мартина по имени Генри Стил медленно приблизился к нам. Вместе с ним подкрался звукооператор в мониторных наушниках, в руках он держал удочку с микрофоном.

— Помнишь, как мы с папой в детстве рыбачили? — спросил меня Кейдж. — Надеюсь, мы снова поймаем скумбрию. Обожаю скумбрию.

Я промолчал, меня увлекла ловля. На крючок взаправду зацепилась какая-то рыба, и я принялся накручивать леску, быстро крутя ручкой на катушке.

— Поймал, что ли? — сымпровизировал Кейдж. По сценарию у нас ничего не ловилось. — Вот блин, быстро ты, Лиам.

— Что-то крупное, — сказал я. Удилище опасно выгнулось под весом рыбы, заглотившей наживку. Спиннинг вилял в моих руках вправо-влево, ручка крутилась с большим усилием. Руки моментально устали.

Кейдж тем временем накрутил на катушку всю леску и поймал крючок, вынырнувший из воды.

— Помочь тебе? — спросил он.

Я понял, что мне не хватает сил, чтобы удержать добычу.

— Давай. Оливер, держись за мою удочку, тяни, — на выдохе сказал я.

Кейдж отложил на бревенчатый пирс свой спиннинг, взялся за мой, помогая мне удержать его в руках.

— Еще немного! Вон, смотри, рыбу уже видно!

За спиной оператора стоял Мартин, в руках режиссер держал 16-ти миллиметровую камеру, которую мы использовали на съемках «Турне». Он направил телеобъектив на океан и поймал на пленку гребень рыбы — она прорезала водную гладь и неслась нам навстречу.

— Отпускай! — приказал я Кейджу. — Я потяну наверх, а потом ты возьмись за мои руки и тащи на себя!

Я натянул спиннинг на себя, дернул им вверх, Кейдж схватился за мои локти, и мы оба дернули удилище на себя. Огромная рыбина вылетела из океана и ударилась о перила.

— Держи спиннинг! Не отпускай!

Я накручивал леску, подходя к краю пирса. Затем резко выпустил спиннинг из рук, и поймал рыбу за жабры. Она затряслась, хлопая скользким хвостом. Кряхтя, я вытащил добычу и бросил ее на пол, она шлепнулась в лужицу воды. Кейдж выдохнул и положил мой спиннинг к своему. Вытер взмокший лоб.

— И что это? — спросил Кейдж, глядя на подпрыгивающую на пирсе рыбу.