Марта прикусила губу, чтобы не улыбнуться.
Пусть, и не с цены, но хоть что-то она с него сторговала!
— Что-то ещё? — Спросил отец, посыпая написанное песком.
— Места под лотки.
Отец вздохнул и спросил:
— Под какие ещё лотки?
— Лоток — это лавка. Маленькая, на колёсах. — Пояснила Марта. — Стоит себе на месте, а если место окажется неудачным, впрягли лошадь и перевезли на другое. Мы будем продавать в ней кофе.
Отец вздохнул ещё раз:
— Кофе?
— Напиток такой! Горячий. Его варят из копи.
Отец посмотрел на неё с подозрением:
— Из копи? Это тем, которым руки и ноги моют, что ли?
— Да. Только его сначала обжаривают, мелют и уже потом варят! Выпьешь с утра кружку — и бодрый до самого обеда!
Отец промолчал, но скепсис у него на лице читался и без слов. Марта сделала вид, что ничего не заметила:
— Первый лоток будет у восточного входа на рынок. Второй я хочу поставить у ворот. А третий… здесь. У магистрата.
Перо в руке отца замерло.
— У магистрата?
— У тебя с утра под дверями просители толпятся. Все сонные, все злые. — Почти слово в слово повторила она за Хайнцем. — Им кружка кофе — самое то.
— Это ты сама придумала?
— Нет. Хайнц.
— Хайнц? — Отец нахмурился, будто бы перебирал в памяти всех, кого знал. — Это ещё кто?
— Мой компаньон.
— Компаньон… — Медленно повторил граф. — И что же он у тебя знает, этот компаньон?
— Знает, где ставить лоток. — Пожала плечами Марта. — А мой подрядчик знал только, где проходит граница с соседним королевством.
Граф Кох кашлянул в кулак, и кашель этот подозрительно походил на смешок.
— Рынок — это к рыночному старосте, сбор там — как со всех. Ворота — к начальнику стражи, с ним я поговорю. А вот магистрат… — Он посмотрел в тёмное окно. — Поить просителей тем, чем руки и ноги моют, под окнами городского правления?
— Вот, поставим здесь лоток — и все твои вопросы сразу отпадут. Вместе со скепсисом. Тебе только разок попробовать. Я вот сама теперь, утро без этого напитка уже с трудом представляю!
Отец недоверчиво хмыкнул:
— Про магистрат — ещё посмотрим. Сначала, пусть заработает первы!
Ну, вот. И этот туда же: сначала — один.
Сговорились они, что ли?
Отец сложил бумагу вдвое и протянул ей через стол:
— Завтра отдашь писарю в земельной палате. И, Марта… Сколько это всё уже принесло?
Вот он, тот самый вопрос.
Она знала, что отец его задаст. Знала ещё тогда, когда стояла посреди своей недостроенной мануфактуры…
— Пока — ничего. — Девушка взяла бумагу. — Первый лоток откроется через неделю: раньше кузнец медные ковшики для кофе не сделает. Три медяка — за кружку. Хайнц говорит, за утро один лоток продаст кружек сто. А может, и больше.
— Три серебряных в день. — Посчитал отец быстрее, чем она договорила.
— С одного лотка. А их будет двадцать.
— Будет. — Согласился граф. — А пока — ноль. И двадцать шесть дней…
— Я помню!
— Вот, и хорошо.
Он снова взялся за перо, давая понять, что разговор окончен.
Только ни «иди», ни «время вышло» он в этот раз так и не сказал…
Уже в карете Марта развернула бумагу и перечитала её ещё раз. Ровный отцовский почерк, а внизу — печать.
Двадцать шесть дней…
Лоток откроется через неделю — значит, до конца месяца он проторгует дней девятнадцать. А кружки на поле поспеют и того позже… Как раз, тогда, когда отец уже отпишет этому своему графу Пискунову…
И всё из-за чего? Из-за каких-то медных ковшиков!!!
Графиня задумчиво нахмурилась.
А ведь сегодня Хайнц сварил ей кофе безо всяких джазве, в обычном сотейнике. И вкусный ведь вышел кофе! А у рынка с утра никто и разбираться не станет, в чём его, в принципе, варили.
Нет. Столько ждать она не может!
— В таверну! — Крикнула Марта кучеру.
Сейчас она обрадует Хайнца…
Ведь открываются они… завтра!
Конец интерлюдии.
Глава 21
Солнце било сквозь плёнки, и в парнике стояла такая духота, что рубаха липла к спине. Но уходить мне, всё равно, не хотелось.
Помидоры на стеблях висели от земли и до самой крыши. Красные, тяжёлые — некоторые стебли под ними аж выгнулись дугой. А ведь мы рвём их уже третий день: на соус, на пиццу, мать ещё и на кухню целую корзину утащила. И хоть бы что! Убыли почти не видно!
Я сорвал один помидор… Тёплый, нагретый солнцем.
Без эльфа эти кусты сейчас стояли бы мне по колено — зелёные и без единого цветка. И первых помидоров я бы дождался, разве что, к середине лета только.
У жены на даче с одного куста за всё лето столько не снимали, сколько здесь висит на каждом. А тут — пара минут эльфовой работы, и целый парник!
Нет, что ни говори, а с эльфом нам очень уж повезло!
— Хайнц! — Донеслось от кухни. — Принимай гостей!
Я выглянул из парника.
Через двор шёл отец, а за ним — чуть ли не наступая ему на пятки, спешно шагала Марта. Отец довёл её до парника, буркнул что-то вроде «ну, вы тут сами» и быстро ушёл обратно в зал. Не удивительно. Ведь днём посетителей у нас хватает, и стойку надолго не бросишь.
А Марта так и осталась стоять у парника. Щёки раскраснелись, а в кулаке зажаты перчатки…
— Открываемся завтра! — Выпалила она вместо приветствия.
Я так и застыл с помидором в руке.
— Э-э-э… В смысле — завтра?
— В прямом! Завтра утром лоток уже должен стоять у рынка!
Хм…
Пару часов назад мы с ней сошлись на том, что откроемся, когда Гуннар отдаст джазве. То есть — через неделю. Что могло измениться за пару часов?
— Марта, у нас же ничего не готово! — Я начал загибать пальцы. — Продавцов нет. Джазве нет. Ось у лотка не смазана, колёса не окованы. Да и кружек у нас всего сорок штук!
— Людей я найду сегодня же! — Перебила она, даже не дослушав. — Утром привезу, выберешь и обучишь. Маленьких сотейников у нас на кухне целая полка, и ещё притащу сколько надо. Лошадь с кучером пришлю уже на рассвете. С рыночным старостой тоже договорюсь.
Ну, с ней-то староста договорится. Куда он денется…
— А… колёса? Деревянное колесо по брусчатке долго не проездит!
— За неделю не сотрётся. А там, как раз, его Гуннар окуёт.
— А джазве⁈,- не унимался я.
— А сегодня ты в чём кофе варил? — Марта прищурилась. — Вкусно ведь было! И кто там у рынка с утра будет разглядывать, в чём его сварили?
Ну, тут она, в принципе, права. Пенка в сотейнике, конечно, жиденькая, но человек, который пробует кофе первый раз в жизни — этого даже не заметит. Ему просто не с чем сравнивать.
— А, кружки? У нас всего-то сорок штук — на всё утро!
Марта глянула мне за плечо, туда, где над живой изгородью виднелась крыша эльфова дома.
— С кружками я сейчас «договорюсь»! Пусть, Алдарон сделает пятьсот…
— Пятьсот⁈ Да он на сорок в день еле согласился!
— Значит, буду ему должна!
И, не дожидаясь, что я на это скажу, поспешила к эльфу. Свернула за угол пристройки и пропала из виду.
Было слышно, как она постучала. Потом, скрипнула дверь на живой петле, и всё стихло…
Вернулась Марта минут через пять. А следом за ней, со своим мешком на плече, шёл и Алдарон.
Эльф прошёл мимо нас, даже не повернув головы, остановился в паре шагов от лотка и запустил руку в мешок. Достал полную горсть светлых плоских зёрен и широким движением, как сеятель на поле, раскидал их по земле.
Зёрна ещё катились, а из земли уже полезли ростки.
Тонкие, гладкие — мне до колена. На верхушке у каждого набухал бутон — вытянутый, как у тюльпана. Бутоны смыкали лепестки и твердели прямо на глазах. Точно так же, как сегодня у бочки, когда эльф показывал мне первую кружку. Только тогда кружка была одна.
А теперь — передо мной росла целая грядка!
Я прикинул на глаз. Стеблей пятьдесят — не меньше.
Значит, таких грядок нужно десять.
