А внутри снова зазвенело. Осокин, надо отдать должное его мастерству, не прекращал попыток вырастить их во мне. Он бил одновременно и булыжниками, и песком, и льдом, на всех фронтах сразу. Так что теперь Бади приходилось отбиваться и от них, и залечивать мои раны, и замедлять время. Я чувствовал, как он напрягается, как его сила, ещё недавно казавшаяся бесконечной, начинает понемногу убывать.

— Хозяин, — голос Бади стал напряжённым. — Он сильный. Очень сильный. Камень ему подчиняется. Мне тяжело держать всё сразу. Дай. Помогай. Сейчас.

Я сунул руку в карман (расположение щита позволяло мне это сделать), нащупал кристалл и крепко сжал его в ладони. Жадеит впитался мгновенно, и по телу прокатилась волна жара, такая мощная, что, казалось, я сейчас вспыхну, как факел. Сила хлынула в меня — свежая, горячая, живая. Бади аж заурчал от удовольствия, и мне даже показалось, что он издал какой-то боевой клич. Звон в груди мгновенно затих, а мир замедлился ещё сильнее. Щит на руке вдруг вспыхнул багровым светом и стал чуть больше.

— Вот, — удовлетворённо пробормотал Бади. — Так лучше. А теперь — бей.

И тут Осокин начал меняться. Я видел это, хотя и сквозь пелену песка и мельтешение камней. Он стоял посреди развороченной мостовой, вцепившись обеими руками в свою вычурную трость, вонзённую в землю, и его тело… Его тело превращалось в камень, хотя, скорее всего, он таким образом менял свойства своей кожи.

Сначала — руки. Пальцы, сжимавшие трость, потемнели, покрылись трещинами, как старый гранит. Перстни на них засверкали ярче. Даже удивительно, почему они не лопнули — видимо, и тут постаралась магия. Потом — лицо. Его мясистые щёки, его тяжёлый подбородок, его лоб — всё это вдруг пошло серыми пятнами, которые быстро сливались, затвердевали, превращаясь в камень. Шуба на нём немного натянулась, и мужчина легко сбросил ее себе под ноги, — его тело становилось больше, массивнее, и, вероятно, тяжелее — как каменный голем из какой-то старинной легенды.

Через минуту передо мной стоял наполовину человек, наполовину статуя. Серая, гранитная кожа. Глаза, светящиеся изнутри красным, как раскалённые угли. Руки, ставшие толще, с каменными кулаками размером с хорошую репу. Только лицо ещё сохраняло хоть какие-то человеческие черты.

Он выдернул трость из мостовой и отшвырнул её в сторону, после чего с ревом бросился на меня. Двигался граф, надо сказать, на удивление быстро для частично окаменевшей туши. Земля под его ногами дрожала, а булыжники мостовой, на которые он наступал, крошились в пыль.

Первый удар пудового кулака пришёлся мне в щит. Да так, что меня отбросило на несколько шагов, протащило спиной по снегу и ударило о колесо моей же кареты. Карета качнулась, жалобно скрипнула, лошади заржали и шарахнулись в сторону. Я услышал, как где-то позади вскрикнул Пьер.

В глазах аж на мгновение потемнело, но я быстро пришел в себя — сейчас не время разлеживаться. Вскочил на ноги. А Осокин уже снова мчался на меня. Долбаный Джаггернаут. Я уклонился от второго удара — каменный кулак прошёл в волоске от моей головы и врезался в стенку кареты, проломив её, как картонную коробку. Третий удар я принял на щит, и меня опять откинуло, но на этот раз я удержался на ногах.

А потом ударил сам. Левой рукой. Щитом. Снизу вверх, в челюсть.

Звук был такой, будто столкнулись два валуна во время камнепада. Голова Осокина мотнулась назад, и из его каменной челюсти посыпалась крошка. Он пошатнулся, отступил на шаг, — и я тут же ударил снова. И ещё. И ещё. Успех надо развивать непрерывно.

Но он был силён. Чертовски силён. Даже окаменевшим, граф двигался быстро, бил сильно и, судя по всему, совсем не чувствовал боли. Каждый мой удар наносил какой-то урон, но не останавливал. А каждый его выпад, даже принятый на щит, отбрасывал меня назад и отдавался болью во всём теле. И всё это время вокруг нас продолжали летать камни, кружиться песок, сосульки, а внутри меня продолжал звенеть хрусталь, с которым Бади отчаянно боролся.

Мы с демоном дрались на четыре фронта сразу. Я уклонялся, бил, отбивался, снова бил. Вся улица превратилась в сущий ад. Мостовая была разворочена на десятки саженей в обе стороны, будто по ней прошлись гигантским плугом. Окна в домах вокруг были выбиты, ставни сорваны, стены забрызганы грязью и снегом. Дом Варвары лишился половины штукатурки на фасаде и одной из колонн у крыльца. Где-то вдалеке истошно кричали люди. Ржали лошади. Лаяли собаки. Тревожно звонил колокол.

Я снова сунул руку в карман. Нащупал ещё один кристалл. Впитал. Бади заревел от восторга. Мир замедлился ещё сильнее, а чешуя на моей руке вдруг снова начала меняться.

Щит втянулся, сжался, уменьшился. А вместо него на кончиках пальцев выросло что-то новое — длинное и острое. Когти. Чёрные, блестящие, твёрдые, как сталь, длиной с хороший палец, загнутые на концах, как у хищной птицы. Я посмотрел на них с каким-то отстранённым удивлением.

Значит, рука может меняться. По-разному. В зависимости от того, что мне нужно. Щит — когда надо защищаться. Когти — когда надо атаковать. А что ещё? Меч? Копьё? Молот? Интересно. Очень интересно. Надо будет потом поэкспериментировать. Если, конечно, это «потом» наступит.

Осокин снова бросился на меня. Его каменный кулак летел мне прямо в лицо. Очень медленно, как в замедленной съёмке. Я видел каждую трещинку на его гранитной коже, каждый перстень на его пальцах.

Я уклонился, шагнул вперёд, приблизившись почти вплотную. Нырнул под его вытянутую руку — туда, где он не мог меня достать.

И ударил когтями в горло. Как оказалось, шея у него ещё не полностью окаменела, а может, я просто не совсем понимал природу его трансформации. И мои когти вошли в неё, как нож в масло. Глубоко. До самых костяшек.

Я рванул руку на себя.

И вырвал ему гортань.

Всё закончилось практически мгновенно.

Фонтаном брызнула кровь, хлещущая из разорванной шеи на снег, на меня, на развороченную мостовую. Раздался хрип — страшный, булькающий, захлёбывающийся. Его глаза, ещё мгновение назад горевшие красным, вдруг стали гаснуть, становясь обычными, серыми, усталыми, старыми. Полными удивления и какой-то детской обиды. Будто он до последнего не верил, что нечто такое вообще может с ним случиться.

Каменная кожа на его лице, на руках, на теле пошла трещинами и начала осыпаться, обнажая под собой ничем не примечательную, человеческую, бледную и дряблую плоть. Его тело уменьшилось, сжалось, вернулось к прежним размерам. Граф зашатался и рухнул сначала на колени, как и его сын всего сутки назад, а потом — лицом вниз, в снег, окрашенный его собственной кровью.

А вокруг… Вокруг всё на миг замерло. А потом снова пришло в движение.

Камни, висевшие в воздухе, с грохотом попадали вниз. Песок осыпался на землю грязно-серым пологом. Сосульки разделили их судьбу. Звон внутри меня мгновенно затих.

На несколько секунд мир охватила тишина. Мёртвая, звенящая, оглушительная тишина. Только где-то вдалеке, на периферии восприятия, ещё кричали люди, лаяли собаки и мерно звонил колокол. А еще слышалось моё собственное тяжёлое и хриплое дыхание. Будто я только что одолел сложный марш-бросок на пятнадцать километров.

Я стоял посреди разрушенной улицы над телом графа Осокина и смотрел на свою левую руку. Она вся была в крови. В пальцах ещё были зажаты какие-то мерзкие лохмотья — кожа, хрящи, обрывки трахеи. Я разжал их, и всё это шлёпнулось в грязный снег.

Когти медленно втянулись обратно, чешуя улеглась, и рука снова стала просто рукой. Ну, насколько её теперь вообще можно было так назвать.

— Алексей…

Я обернулся.

Пьер стоял у разбитой кареты, вцепившись пальцами в обод колеса. Его лицо было белее снега. Глаза — огромные, круглые, полные такого ужаса, какого я не видел ещё ни у кого. Он смотрел на меня. На мою руку. На тело Осокина. На лужу крови, медленно расползающуюся по снегу. И губы его беззвучно шевелились.