Пьер замер, и стало заметно, как у него мелко задрожали губы.

Я положил руку ему на плечо.

— Пьер, — тихо сказал я. — Отойди. Пожалуйста.

— Алексей, нет! Я не могу тебя…

— Пьер, — я сжал его плечо чуть сильнее. — Это не твоя война. Отойди. Подальше. К карете. А лучше — за неё. И не высовывайся, что бы ни случилось. Слышишь? Что бы ни случилось.

Он посмотрел на меня. На Осокина. Снова на меня. В его глазах стояли слёзы.

— Ты идиот, — прошептал он. — Ты самый большой идиот, которого я когда-либо встречал.

— Знаю, — сказал я. — Всё знаю. А сейчас уходи.

И он пошёл. Медленно, бормоча что-то себе под нос и оглядываясь через каждый шаг. Доковылял до кареты, обогнул и спрятался за ней. Кучер мой, к слову сказать, давно уже сбежал с козел и куда-то испарился. Умный видать мужик — или просто задница у него как у всякого лакея чувствительная.

— Ну что ж, Аркадий Валерьянович, — сказал я. — Раз уж так получилось… Может, повторим? По-благородному. Дуэль. Пистолеты, секунданты. Как с вашим сыном.

Осокин засмеялся.

Это был страшный смех — сухой, хриплый, безрадостный, похожий на скрежет камня о камень. Он смеялся, запрокинув голову, и в морозном воздухе эти звуки были похожи на карканье кладбищенского ворона.

— Дуэль, — выдавил он сквозь смех. — Дуэль! Вы предлагаете мне дуэль! Вы, подонок, безродный выскочка, убийца, самозванец с руками, испачканными в крови моего сына! Нет, граф. Никаких дуэлей. Никаких секундантов. Никаких правил. Вы ведь тоже их нарушили, когда переступили барьер. Теперь моя очередь.

И он ударил.

Сначала я даже не понял, что это было. Просто вдруг в груди кольнуло. Легко, едва ощутимо, будто туда воткнули тонкую иголочку. Потом ещё одну. И ещё. В суставах пальцев, в коленях, в глазах, везде. Тонкий, едва различимый, хрустальный звон. Тот самый, знакомый по последней встрече с его сыном.

Кристаллы.

Он растил во мне кристаллы. Прямо сейчас. Без всякого «семени», без отравленного вина, без подготовки. Просто своей волей. Из соли в моей крови, из извести в моих костях. Быстро. Очень быстро. Гораздо быстрее, чем это делал Викентий.

Сын, значит, «в этом не так силён», а вот папаша — очень даже.

Я рефлекторно сунул левую руку в карман, нащупывая кристаллы жадеита, готовый в любую секунду сжать один в кулаке и выпустить на волю его силу. Но…

Мне это не понадобилось. Потому что внутри меня проснулся Бади. Не заорал, не завизжал, не забился в истерике, как раньше, а словно буднично отошел ото сна. Лениво. Спокойно. Как просыпается сытый медведь в берлоге, когда кто-то тычет в него палкой. И я почувствовал, как из глубины моего естества, по телу разливается тепло. Ровное, уверенное и неторопливое. Оно растекалось по жилам, по суставам, по костям, и кристаллы, которые растил во мне Осокин, просто… таяли. Растворялись, как сахар в горячем чае. Без шипения, без треска, без боли.

— Опять, — сонно пробормотал Бади где-то в глубине. — Камешки. Мелкие. Это — всё?

Хрустальный звон внутри меня затих, и внезапно ухудшившееся состояние пришло в норму.

Осокин нахмурился, по всей вероятности, не поверив своим глазам. Я видел, как он напрягся, сжал набалдашник трости так, что захрустели фаланги пальцев под перчаткой. Звон внутри меня появился снова, став сильнее, и снова затих. Ещё одна попытка. Ещё. С тем же нулевым результатом.

— Не может быть, — прошептал опешивший граф, и на его лице впервые за весь разговор проступило что-то, кроме лютой ненависти. Удивление. Непонимание. — Не может быть. Это невозможно. Никто не может… Никто…

— Ну вот так получилось, — пожал я плечами, не вынимая руки из кармана. — Видать, не ваш день, Аркадий Валерьянович. Бывает.

Его лицо исказилось, превратившись во что-то совсем уж неприятное.

Маг-аристократ поднял трость высоко над головой — набалдашник полыхал красным, как раскалённый уголь, а самоцветы сверкали так, что было больно смотреть, — и с размаху вонзил её остриём в мостовую, прямо себе под ноги.

От этого удара поверхность ощутимо дрогнула. Я почувствовал это подошвами сапог. Будто где-то глубоко под нами, под снегом, под брусчаткой, под мёрзлой землёй, проснулось и пошевелилось что-то огромное. Мостовая вздрогнула и пошла трещинами, а снег на ней взметнулся вверх фонтанчиками. А затем булыжники — те самые, которыми была вымощена Малая Сибирская, — начали сами собой вылезать из земли. Один за другим, будто кто-то выталкивал их снизу. Округлые камни выворачивались из своих гнёзд, отряхиваясь от снега и мёрзлой земли, поднимались в воздух и зависали на высоте человеческого роста, медленно вращаясь. Десяток. Два. Три. Пять. Сотня. Целая туча камней, каждый размером с голову ребенка, висела в воздухе между нами.

А потом Осокин махнул рукой, и вся эта туча обрушилась на меня.

Дальше было как в каком-то безумном, сюрреалистичном боевике, которые так любили снимать в Голливуде. Только без спецэффектов. Всё по-настоящему.

Первый булыжник полетел мне прямо в голову. Я увидел его в самый последний момент и едва успел пригнуться — он пронёсся над самой макушкой, обдав волосы ветром, и с грохотом врезался в стену дома Варвары за моей спиной, выбив из штукатурки целую тучу пыли. Второй — в грудь. Я снова уклонился. Третий — в ноги. Подпрыгнул. Четвёртый, пятый, шестой — со всех сторон сразу, и тут уже каким бы акробатом я не был, без повреждений остаться было невозможно.

Я выхватил руку из кармана и увидел, как она меняется.

Чешуя зашевелилась и вздыбилась, перчатка лопнула по швам и сползла с ладони лохмотьями вместе с остатками очередного костюма. А чешуйки вдруг начали расти. Вытягиваться. Расширяться. Сливаться друг с другом, налезать одна на другую, как пластины у броненосца, — и за какую-то долю секунды на моём левом предплечье, от запястья до локтя, вырос щит. Небольшой, овальный, чуть выпуклый, тёмный, почти чёрный, с багровыми прожилками. Как у средневекового рыцаря. Только живой.

Ну ни хрена себе, — успел подумать я. — А что, так можно было?

Камень ударил в защиту, предоставленную моим демоном. Звон, грохот, толчок — меня отбросило на шаг назад, но щит выдержал, а камень разлетелся на куски, словно глиняный горшок. Следующий. Ещё один. Я крутился, вертелся, уклонялся, подставлял щит, отбивал камни, которые летели в меня со всех сторон. Они били в щит, в плечи, в спину, в бока. Некоторые я успевал отбить. Некоторые — нет. Один угодил мне в правое плечо так, что у меня потемнело в глазах. Другой — в бедро. Третий — в рёбра, и я почувствовал, как там что-то хрустнуло.

— Бади! — заорал я мысленно.

— Не сдерживай меня, — спокойно отозвался он, и я почувствовал, как по израненному телу пробежала новая волна тепла. Боль в плече ушла. В бедре — тоже. Рёбра срослись за секунду. Я буквально почувствовал, как они встали на место, будто кто-то мне их вправил. А мир вокруг вдруг замедлился. Будто кто-то нажал на кнопку замедленного воспроизведения на пульте. Камни, летевшие в меня, теперь двигались медленнее, ненамного, но достаточно, чтобы я успевал их увидеть. Увидеть — и уклониться.

А Осокин и не думал останавливаться. За булыжниками пришёл песок. Целая туча мелкого, колючего, серого песка, поднявшаяся из-под разрушенной мостовой и закружившаяся вокруг меня вихрем. Он бил в лицо, в глаза, забивался в нос, в рот, в уши. Я зажмурился, попытался закрыть лицо щитом, но песок проникал повсюду, царапал кожу, сдирал её, как наждачная бумага.

За песком — лёд. Я сначала даже не понял, что это. А потом увидел, как сосульки, висевшие на крыше дома Варвары, — длинные, острые, как копья, — вдруг сами собой оторвались от карниза и, развернувшись остриями ко мне, полетели словно крупнокалиберные пули. Лёд. Ну конечно. Лёд ведь тоже кристалл. Чёрт бы побрал этих магов.

Я отбил одну сосульку щитом. Вторую. Третья вонзилась в бедро — глубоко, пробив почти насквозь. Я заорал, выдернул её и отшвырнул в сторону. Из раны хлынула кровь, но тут же остановилась. Бади. Спасибо, родной. Но только защитой такой бой точно не выиграть, прилетит такая штуковина в глаз, и пиши пропало, никакой демон уже не спасет.