— Что это было? — спросил я. — Ифритан? Что это вообще такое?

Бади помолчал.

— Старое существо, — наконец произнес он. — Очень старое. Из тех, что были до. До людей. До всего. Их было много. Они жили не здесь. Но тут их было несколько. Потом что-то случилось. Они умерли. Почти все. Этот — уцелел. Спрятался. Спал. Ел.

— А ты? — тихо спросил я. — Ты ведь откуда-то знаешь их. Ты сказал — «я вспомнил». Что ты вспомнил, Бади? Ты… ты один из них?

Демон молчал долго. Так долго, что я уже решил, что он уснул.

— Не знаю, — наконец сказал он, и в его голосе впервые за всё время нашего знакомства прозвучала неуверенность. — Может быть. А может, и нет. Я помню… кусочки. Обрывки. Мы похожи. Может, я — тоже такой. Только меньше. Слабее. Маленький кусочек большого. А может, нет. Не знаю. Потом. Потом разберусь. Сейчас — спать. Переварить. Много съел. Очень много.

— Подожди, — сказал я. — Ещё одно. Мы теперь… ты теперь… ты не станешь как он? Не начнёшь высасывать людей? Не начнёшь меня жрать изнутри?

Бади издал звук, который можно было бы принять за ленивый смешок.

— Нет, — пробормотал он. — Мы же одно. Я уже говорил. Я — это ты. Ты — это я. Зачем мне жрать себя? Спи и ты. Ты тоже устал.

Голос затих. А я ещё некоторое время лежал, глядя в темноту, и думал о том, что он сказал. «Я — это ты. Ты — это я». От этой мысли почему-то было и страшно, и спокойно одновременно.

Не знаю, сколько я так пролежал. Может, минуту. Может, час. Время здесь, в этом зале, вело себя как-то странно. А потом откуда-то издалека, будто из другого мира, донёсся крик.

— Ваше сиятельство-о-о! Ваше сиятельство! Барин! Алексей Николаевич! Живы вы аль нет⁈ Отзовитесь!

Сычёв. Час, видимо, давно прошёл, и бедный приказчик, вместо того чтобы, как я велел, подниматься наверх, стоял у кладки и орал в пролом. Хороший мужик. Верный. Надо будет ему жалованье прибавить. И что-нибудь соврать про то, что здесь только что произошло.

Я сел. Голова закружилась, но не сильно. Подождал, пока прекратятся вертолеты, потом встал. Ноги держали. Ничего не болело. Вообще ничего. Будто это не я только что валялся на полу, корчась от боли, и не меня разрывало на части.

Осмотрел себя. Видок у меня был, надо сказать, тот ещё. Костюм с левой стороны прогорел насквозь — от плеча до самого полы зияла огромная дыра с обугленными краями. Рубаха под ним — тоже. Ворот почернел. От меня несло гарью, как от пожарища. Хорош граф, ничего не скажешь. Прямо Робинзон Крузо после кораблекрушения.

А левая рука… Я поднял её к глазам.

Чешуя никуда не делась, но отступила. Сползла вниз, будто море, отходящее от берега. От плеча, где только что была, — до локтя. От локтя — до середины предплечья. Там она и остановилась. Плотная, тёмная, почти чёрная, с едва заметными багровыми прожилками, тлеющими изнутри, — она покрывала теперь мою кисть, пальцы, запястье и половину предплечья, как латная перчатка рыцаря. Каждая чешуйка — размером с ноготь, гладкая, прохладная на ощупь. Я сжал кулак. Разжал. Пальцы двигались свободно, легко, даже, пожалуй, легче, чем раньше. Будто чешуя была не панцирем, а второй кожей.

А выше, от середины предплечья до плеча, шла сетка тонких трещин, как раньше. Только теперь она стала гуще, темнее и тянулась почти до самой ключицы.

Ну вот, Лёха. Поздравляю. Теперь у тебя официально рука ящерицы. Ну или дракона. Так звучит, по крайней мере, солиднее. Перчатки, кстати, теперь понадобятся длинные. Очень длинные. До локтя. Или просто никогда и нигде не раздеваться на людях.

Я подошёл к кристаллу. Он всё ещё стоял на месте — огромный, шестигранный, в три сажени высотой, но он больше не светился. Совсем. Его грани, ещё недавно сиявшие багровым, теперь были тусклыми, тёмными, почти чёрными, как запёкшаяся кровь. Мёртвый камень. Как выжатый лимон.

Осторожно коснулся его рукой. Холодный. Совсем холодный.

— Ну что, прощай, ифритан. Не скажу, что было приятно познакомиться. Но ты первый полез в драку. Кто к нам с мечом придет, тот им по хлебалу и получит.

Остальные друзы жадеита в зале, кстати, по-прежнему светились. Не так ярко, как раньше, — тусклее, глуше, будто тоже почувствовали, что их зародителя больше нет, — но светились. Видимо, сила в них ещё оставалась. Накопленная за тысячелетия. И, судя по всему, никуда деваться не собиралась.

А значит, её можно взять.

Я прошёлся по залу, выбирая кристаллы поменьше — с палец. Те, что отламывались легко, сами. Набил ими все карманы, какие уцелели. Сунул несколько за пазуху. Ещё несколько завернул в остатки рукава и сунул под мышку. Брал правой рукой — на всякий случай, чтобы левая, не дай бог, не начала их впитывать прямо здесь. Бади, правда, даже не пошевелился. Спал, как убитый. Переваривал. Но рисковать всё равно не хотелось.

Получилось собрать, наверное, фунта три-четыре. Немного, если сравнивать с тем, что здесь росло, но вполне достаточно, чтобы пережить ещё парочку таких Осокиных. Или пять. Или десять. А если понадобится ещё, то теперь я точно знаю, где взять.

— Барин! — снова донёсся издалека голос Сычёва, на этот раз уже с явными нотками отчаяния. — Барин! Отзовитесь!

— Иду, Фома Гаврилыч! — крикнул я в ответ. — Стой где стоишь! Сюда не лезь!

Створки Двери всё ещё были приоткрыты, ровно на аршин, как я их и оставил. Я протиснулся между ними, на этот раз куда легче — верхней одежды, считай, уже почти не было, цепляться было не за что, — и обернулся.

Зал светился изнутри тусклым красным светом, друзы мерцали, золотые искры ползли по стенам, то загорались, то гасли.

Я положил левую чешуйчатую руку на гладкую поверхность скалы рядом со швом. Камень под ладонью был тёплым. Чешуя вспыхнула серебристым светом, и по скале побежали знакомые светящиеся узоры. Внутри что-то щёлкнуло, заскрежетало, и створки медленно, со скрипом, с осыпающейся каменной крошкой, начали сходиться. И вскоре с глухим, тяжёлым стуком сомкнулись. Шов погас.

Я постоял ещё немного перед ним, держа руку на камне. Потом убрал её.

Теперь здесь было безопасно. Я это знал. Чувствовал. Ифритана, обитавшего здесь, больше нет. Некому высасывать из шахтёров жизнь, некому больше тянуть силы из горы. Трупов больше не будет. Мужики могут спокойно работать. Жадеит, правда, теперь, наверное, перестанет расти — его ведь больше некому «производить». Но того, что уже наросло за тысячи лет, на мой век точно хватит.

А Дверь пусть пока побудет закрытой. До поры до времени. Потому что я ещё сюда вернусь, обязательно вернусь. Мне нужно понять, что это за место, кто его построил, что здесь случилось, и что это за существа из света, которые здесь жили. И, главное, кто такой Бади. Откуда он взялся. И какое отношение он имеет ко всему этому.

Но это — потом.

Я развернулся и пошёл обратно, к кладке. Фонаря у меня больше не было — разбился. Но он мне, как оказалось, и не был нужен. Я видел в темноте — чётко, ясно, почти как днём, только всё вокруг было окрашено в серо-синие тона. Каждый камень, каждая трещинка в стенах штрека, каждая капля воды на потолке. Ещё один подарочек, надо полагать. Бонус за прохождение уровня.

Сычёв стоял по ту сторону пролома в кладке, с фонарём в одной руке и киркой в другой, бледный, взлохмаченный, с растрепанной бородой. Когда я появился в проломе, он сначала отшатнулся, будто увидел привидение, а потом вдруг бросился ко мне.

— Барин! Живой! Живой! А я уж думал… Час прошёл, другой… Я уж думал — всё! Сгинули! Как те мужики! Хотел уж наверх бечь, за подмогой… А вы вона — живой!

— Живой, Фома Гаврилович, — подтвердил я, вылезая из пролома. — Не дождёшься.

А потом Сычёв посветил на меня фонарём и замер. Увидел обгорелую одежду, отсутствующий рукав и мою левую руку.

Я поспешно сунул её за пазуху, в остатки костюма, но было поздно. Он всё прекрасно успел рассмотреть.

Сычёв побелел, как полотно, отступил на шаг, потом ещё на шаг, и его рука с фонарём мелко задрожала.