Больно не было. Вот что самое странное. Было горячо, было жутко, было ощущение, что в мою руку вливают расплавленный металл, но больно — нет. Скорее, наоборот. По телу разливалось какое-то странное, щекочущее, почти пьянящее тепло, как после стопки хорошего коньяка на морозе. Только в сто раз сильнее.

— Бади! — заорал я мысленно, глядя, как последние капли багровой жижи исчезают в моей ладони. — Бади, что это⁈ Что происходит⁈ Это хорошо или плохо⁈

— ХОРОШО! — взвыл демон. Голос его был совсем не таким, как позавчера во сне, — не слабым и блеклым, а громким, захлёбывающимся, полным такого восторга, что становилось жутко. — ХОРОШО! ОЧЕНЬ ХОРОШО! Я ЧУВСТВУЮ! ЧУВСТВУЮ! СИЛА! НАСТОЯЩАЯ! ЖИВАЯ! ЭТО ЛУЧШЕ, ЧЕМ МЕРТВЕЧИНА! ЛУЧШЕ ВСЕГО, ЧТО ТЫ ДАВАЛ! ЕЩЁ! ГДЕ ЕЩЁ⁈

— Нет больше! — рявкнул я. — Всё! Пять штук было!

— Мало! — обиженно провыл Бади. — Мало! Но хорошо! Хорошо-о-о…

И голос его вдруг стал тише, потом ещё тише, превращаясь в довольное, сытое урчание, как у кота, который только что сожрал целую миску сметаны.

Я стоял посреди холодной спальни покойного графа, тяжело дыша, и смотрел на свою левую руку. Свечение в трещинах медленно угасало, а пальцы снова слушались. Ожог, кстати, затянулся — на месте вчерашних волдырей осталась лишь розоватая молодая кожа. А вот шрамы… Шрамы стали другими. Толще, рельефнее, темнее. И вся эта новая сетка мелких трещин никуда не делась — она покрывала их, будто кракелюр на старинной картине. Я осторожно потрогал её пальцем. Твёрдая. Шершавая. Как камень.

— Ну вот, — сказал я вслух, и мой голос в пустой комнате прозвучал как-то глухо. — Теперь я ещё и наполовину ящерица. Или наполовину камень.

Хорошо это или плохо — я пока не понимал. С одной стороны, Бади был в восторге, а этот сожитель, как известно, разбирается в таких вещах лучше меня. С другой стороны, он — демон, и его представления о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо», могут весьма сильно расходиться с моими.

И тем не менее, чувствовал я себя… отлично. Просто превосходно. Вчерашняя усталость, которая ещё утром сидела в теле, исчезла без следа. Голова была ясной, мышцы налились силой, а мир вокруг будто стал чуточку чётче и ярче.

Ладно. Будем наблюдать. Со мной тут уже столько всего произошло, что мне вроде как и давно пора перестать удивляться.

Я сложил письма обратно в шкатулку, отдельно — письмо от графа Алексея Петровича, его я решил держать при себе, сунул тетради под мышку и вернул шкатулку в нишу. Задняя стенка камина, будто почувствовав, что я закончил, со скрежетом сама встала на место. Глаза ящерки на мгновение вспыхнули и погасли, и мне на секунду показалось, что она мне подмигнула.

Да ну. Показалось. Наверное.

Перед тем как выйти, я натянул на левую руку перчатку. Новую, кожаную, которую вчера достал мне Бэрримор. Показывать кому-то эту красоту в ближайшее время я точно не собирался.

Не успел я спуститься вниз, как мажордом доложил, что прибыли портные.

Их было трое, как я и заказывал, и каждый из них, судя по всему, считал своим долгом доказать новому графу, что именно он — лучший мастер не только в Екатеринбурге, но и во всей Российской империи, а возможно, и в Европе. Первый, Шмидт, был толстым, краснолицым и шумным немцем, который постоянно сыпал словами «колоссаль» и «вундербар». Второй, Лемерсье, был тощим, длинноносым и томным французом, который смотрел на мой мундир с легким отвращением. А третий, Пахомов, был нашим, русским, бородатым и степенным, и говорил мало, но по делу.

Следующие два часа меня крутили, вертели, обмеряли, щупали, заставляли поднимать руки, приседать и стоять смирно, пока трое мастеров, перебивая друг друга, спорили о том, какая длина фалд нынче в моде в Петербурге, какой ширины должен быть лацкан у сюртука и стоит ли графу носить жилет из шёлка или из бархата. Я стоял посреди гостиной в одной рубашке и подштанниках и чувствовал себя манекеном в витрине модного магазина.

Шубу мне, к счастью, шить не пришлось. Пахомов, предусмотрительный человек, привёз с собой три готовые — на случай, как он сказал, «ежели его сиятельству срочно потребуется». Его сиятельству потребовалось. Я выбрал длинную, до пят, из тёмного, почти чёрного соболя, с бобровым воротником и подкладкой из стёганого шёлка. Тяжёлая, как бронежилет, но тёплая, как печка. Когда я её надел и посмотрел на себя в зеркало, то на мгновение не узнал собственное отражение. Оттуда на меня смотрел самый настоящий барин. Ну, в смысле — аристократ. Граф. Не хватало только трости и надменного выражения лица. Трость мы, кстати, организуем, а над выражением ещё придётся поработать.

Цену Пахомов назвал такую, что ещё неделю назад я бы, наверное, упал в обморок. А сейчас просто кивнул Бэрримору, и тот отсчитал деньги. Вот она, сила капитала.

Оружейники прибыли ближе к полудню. Двое. Один — пожилой, сухонький, с длинными пальцами и цепким взглядом, по фамилии Брандт, держал, как мне объяснил Бэрримор, лучшую оружейную лавку в городе. Второй, помоложе, широкоплечий, с обожжёнными пороховой гарью руками, был мастером со Златоустовской оружейной фабрики, приехавшим в Екатеринбург по каким-то своим делам и, узнав о срочном заказе, напросившимся «показать товар лицом».

Товара они привезли много. Разложили на бильярдном столе, застелив его сукном, и от этого зрелища у любого оружейного маньяка, наверное, перехватило бы дух. Дуэльные пистолеты в футлярах красного дерева — пара французских, работы Лепажа, и пара немецких, Кухенройтера, с воронёными стволами и рукоятями из орехового корня. Охотничьи ружья — двуствольные, с инкрустацией серебром. Капсюльные пистолеты, дорожные, карманные. Сабли и шпаги — златоустовские, с синёным и золочёным клинком, с гравировкой, тонкой работы, тут мастер из Златоуста особенно постарался, расписывая достоинства своего товара. Кинжалы. И даже пара револьверов — один английский, системы Адамса, тяжёлый, капсюльный, второй — американский «Кольт», морской модели, тоже капсюльный.

Я ходил вокруг стола, брал в руки то одно, то другое, взвешивал, прикладывал к плечу, щёлкал курками. Красиво. Очень красиво. Тончайшая работа, гравировка, инкрустация, каждая вещь — произведение искусства. Только вот…

Только вот ничего принципиально нового в них не было. Вообще ничего. Те же капсюльные замки, что и у армейских ружей в Крыму, только отделанные получше. Те же гладкие стволы у дуэльных пистолетов. Тот же дымный порох. Револьверы, конечно, были шагом вперёд, но заряжать их — это была целая песня: каждую камору отдельно набить порохом, загнать пулю, надеть на брандтрубку капсюль, и так шесть раз. Пока зарядишь — тебя три раза убьют и один раз похоронят.

Я достал свой револьвер, тот самый, что был со мной ещё с Крыма, и положил его на сукно рядом с «Кольтом». Брандт, увидев его, приподнял брови, взял в руки, повертел, переломил, осмотрел барабан.

— Французская работа, — уважительно протянул он. — Лефоше. Под шпилечный патрон. Редкая вещь, ваше сиятельство. У нас таких почти и не видывали. В Европе, сказывают, недавно начали выпускать, но к нам еще не завезли.

— И как он вам? — поинтересовался я.

— Хорош, — кивнул Брандт. — Быстро заряжается, это главное. Патрон уже готовый, вставил — и стреляй. Только вот патроны к нему… Дорогие. И редкие. Я, правда, держу немного, прикупил летом в Петербурге по оказии. Разобраться с ними планировал.

— Сколько у вас есть?

— Десятка два наберётся.

— Беру все, — сказал я, даже не поинтересовавшись ценой вопроса. — И вот этот комплект тоже возьму, — указал я на пару дуэльных пистолетов в футляре выложенном синим бархатом.

Брандт расцвёл. А я ещё раз окинул взглядом бильярдный стол и понял, что брать здесь мне, собственно говоря, и нечего. Мой револьвер ничуть не хуже — а по многим параметрам и лучше — всего этого великолепия. Разве что…

— Мастер, — повернулся я к златоустовцу. — А трость с клинком у вас найдётся?