Он поклонился и вышел, оставив меня наедине с этими мыслями, а были они, надо признать, неприятными. Но додумать её мне опять не дали.

Третий посетитель явился, когда я, кое-как одевшись и умывшись, уже спускался в общую залу, намереваясь наконец позавтракать. И не просто позавтракать, а заказать себе всё, что только есть в меню, — ресторан при гостинице, напомню, снова стал для меня вполне доступной роскошью. Бэрримор, к слову сказать, свою миссию выполнил: портье при моём появлении вскочил и поклонился так низко, что едва не разбил лоб о свою конторку.

Но позавтракать мне было не суждено. Потому что прямо у подножия лестницы меня поджидал невысокий пузатенький человек в синем мундире с красными обшлагами и с каракулевой шапкой в руках.

— Алексей Николаевич! — расплылся в широкой улыбке Брызгалов. — Позвольте поздравить! От всей души! Весь город только о вас и говорит!

— Аркадий Пантелеймонович, — кивнул я, мысленно скрипя зубами. — Благодарю. Не составите мне компанию за завтраком?

— Благодарю, но вынужден отказаться, служба, знаете ли, — полицмейстер развёл руками. — Я ведь к вам буквально на минутку. По-дружески, так сказать.

По-дружески. Ну-ну. Помнится, в нашу первую встречу он по-дружески пытался влезть мне в голову своей магией. Я невольно напрягся, ожидая знакомого зуда в шрамах, но нет — на этот раз Брызгалов, судя по всему, решил обойтись без фокусов.

— Слушаю вас.

Полицмейстер взял меня под локоть и отвёл в сторону, к окну, подальше от любопытных ушей.

— Видите ли, ваше сиятельство, — начал он, понизив голос и продолжая улыбаться, — я человек простой и говорю прямо. До меня дошли слухи, что вчера в Собрании произошла небольшая… коллизия. Между вами и молодым графом Осокиным. С последующим вызовом.

— Слухи у вас быстро расходятся. В одном месте… газы пустишь, а в другом скажут, что… впрочем, не важно.

— Служба такая, — снова развёл руками Брызгалов. — Так вот. Как вы, несомненно, знаете, дуэли в империи запрещены законом. Строжайше. Участники подлежат суду, лишению чинов и дворянства, а в отдельных случаях — и ссылке. Это я вам говорю как представитель власти.

— Понимаю.

— А теперь, — улыбка Брызгалова стала чуть шире, но глаза оставались холодными и внимательными, — я скажу вам кое-что как частное лицо. Разумеется, никто никогда не станет преследовать двух благородных господ за то, что они решили, скажем, поохотиться вместе на рассвете где-нибудь за городом. Такое случается сплошь и рядом. Но, ваше сиятельство… Я вас очень прошу. Очень. Не делайте глупостей. Вы человек новый, горячий, военный. Вы привыкли решать вопросы быстро и просто. Здесь так нельзя. У нас тут всё сложнее. Если с молодым Осокиным что-то случится, его отец этого не простит. Ни вам, ни городу. Если же что-то случится с вами… — он сделал паузу. — Ну, скажем так, мне бы очень не хотелось потерять такого интересного собеседника. Мы ведь с вами так толком и не поговорили. Про Крым. Про кампанию, в которой вы участвовали.

Он улыбнулся мне ещё раз и, нахлобучив свою каракулевую шапку, удалился, оставив меня у окна в состоянии лёгкого закипания.

Да что ж это такое? Не успел я стать графом, как каждый встречный и поперечный считает своим долгом прийти и прочитать мне нотацию. Будь осторожен. Не делай глупостей. Не связывайся. Подумай. Мне, на минуточку, не шестнадцать лет. Я в своей жизни прошёл столько, сколько этим провинциальным умникам и в страшном сне не приснится. Я на войне был. На двух войнах, если уж на то пошло. Я людей убивал, когда этот Викентий ещё под стол пешком ходил. Ну ладно, может, и не так, но хозяйство свое с удивлением рассматривал — это точно.

Спокойно, Лёха. Спокойно. Завтрак. Насущные дела. А там посмотрим.

Я успел съесть яичницу из четырёх яиц с ветчиной, тарелку горячих блинов со сметаной и икрой, кусок пирога с вязигой и выпить две кружки крепкого чаю, и только начал подумывать, не заказать ли ещё пирожков, как в залу вошёл ещё один незнакомый мне тип.

Это был высокий худой господин лет сорока в длиннополом чёрном сюртуке и с таким выражением лица, будто он пришёл не в ресторан, а на похороны. Причём на мои. Он огляделся, нашёл меня взглядом и, чеканя шаг, направился прямо к моему столу. Остановился. Щёлкнул каблуками. Поклонился ровно на тот угол, который предписывает этикет, — ни градусом больше, ни градусом меньше.

— Граф Алексей Николаевич Зотов?

— Он самый, — кивнул я, вытирая губы салфеткой. — С кем имею честь?

— Отставной штабс-ротмистр Леонтий Карлович фон Эссен. Я имею честь представлять интересы графа Викентия Аркадьевича Осокина в деле чести, возникшем между вами вчера в Дворянском собрании.

Ну вот и секундант пожаловал. Быстро работают, ничего не скажешь.

— Присаживайтесь, Леонтий Карлович, — я указал на стул напротив. — Чаю?

— Благодарю, нет, — фон Эссен остался стоять. — Я лишь уполномочен официально передать вам вызов и узнать ваши условия. Граф Осокин считает себя чрезвычайно оскорблённым и требует удовлетворения. Однако, согласно традиции, вы можете попытаться решить дело миром, попросив прилюдно извинения у графа.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на этого бывшего вояку. Публичные извинения. Да они прикалываются. Встать перед всем этими снобами и, понурив голову, просить прощения у молокососа, который меня оскорбил. Ага. Щас. Бегу. Волосы назад.

— Передайте графу Осокину, — медленно сказал я, — что извиняться я не буду, но готов принять его извинения. Опять-таки для начала пусть соберет ту же публику, у меня, знаете ли, есть такое понятие, как честь.

Фон Эссен даже бровью не повёл, будто именно такого ответа и ожидал.

— В таком случае, согласно дуэльному кодексу, вам, как вызванной стороне, принадлежит право выбора оружия, а также, по согласованию, времени и места. Кроме того, вам надлежит назвать вашего секунданта, с которым я мог бы обговорить все детали.

Секунданта. Ну конечно. Я мысленно перебрал своих местных знакомых. Список получился удручающе коротким.

— Мой секундант — Пётр Коробков, — сказал я. — С ним и обговаривайте детали. Оружие и место — тоже с ним. А время я назову сам. Через три дня. На рассвете.

— Через три дня, на рассвете, — кивнул фон Эссен. — Я передам.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но я его окликнул:

— Леонтий Карлович.

— Да?

— И ещё передайте вашему доверителю, — я улыбнулся, и улыбка, судя по тому, как едва заметно дрогнуло лицо секунданта, вышла не самой приятной, — что через три дня я его убью. Пусть использует оставшееся время с пользой. Напишет завещание. Сходит на свидание с княжной или порукоблудит. Ну, в общем, сам разберётся.

Фон Эссен посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом.

— Я передам ваши слова в точности, граф, — сказал он, снова щёлкнул каблуками и вышел.

Я проводил его взглядом и потянулся за чаем. Рука, к моему удивлению, совершенно не дрожала. Ну что ж, Лёха. Вот ты и подписался. Обратной дороги нет. А Пьер, когда узнает, что я, не спросив его, назначил его своим секундантом, наверное, хлопнется в обморок. Ничего. Переживёт. Друзья для того и нужны.

Бэрримор вернулся сразу после того, как я отвалился от стола, не в силах затолкать в себя больше ничего, и отчитался, что все долги погашены, после чего выразил полную готовность исполнить любые дальнейшие распоряжения моего сиятельства.

— Соберите мои вещи, — распорядился я. — Всё, что есть в номере.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. Карета ожидает у входа.

— Карета пусть везёт вещи. И вас. А я поеду верхом.

Бэрримор открыл было рот, видимо, чтобы возразить, что графу не пристало трястись в седле по морозу, когда к его услугам тёплая карета, но, поймав мой взгляд, благоразумно закрыл его.

Я забрал папку с документами, сунул её за пазуху и отправился в конюшню.