Я молчал, переваривая услышанное. Значит, всё это время я был, так сказать, урезанной версией. А теперь — что?

— А это хорошо или плохо? — спросил я.

— А мне откуда знать? — Бади зевнул, и его пасть раскрылась так широко, что на мгновение мне показалось, будто передо мной разверзлась пещера. — Для меня — хорошо. Мы ведь с тобой одно. Я уже говорил. Чем меньше ты себя ограничиваешь, тем легче нам обоим. А теперь отстань. Я устал. И помни: ты обещал.

И он растаял в сером снегу, будто его и не было.

Я ещё некоторое время стоял на этой пепельной равнине, пытаясь осмыслить всё, что случилось. Кто я теперь? Тот самый Алексей Зотов из Челябинска, бывший морпех, инвалид и алкоголик, который упал с балкона? Или кто-то новый, собранный заново из обломков прежнего меня, чужой руки, демона и этого мира? Где кончаюсь я и начинается Бади? И есть ли вообще эта граница?

Вопросы были интересные. Философские, я бы сказал. Но додумать их я не успел — сон навалился снова, на этот раз глухой, без сновидений, и я с облегчением в него провалился.

Разбудил меня стук в дверь. Настойчивый, но вместе с тем какой-то деликатный, будто стучавший очень хотел, чтобы его услышали, но при этом панически боялся побеспокоить.

— Кто там? — прохрипел я, с трудом разлепляя глаза.

За окном было уже светло. Форточку, которую вчера оставил распахнутой Пьер, никто не прикрыл, в комнате было зябко, но запах, надо признать, немного выветрился. Ну, или я к нему окончательно привык.

— Ваше сиятельство, — донёсся из-за двери незнакомый, слегка дребезжащий голос. — Покорнейше прошу простить за беспокойство. Это Савва Лукич. Управляющий имением вашего сиятельства.

Ваше сиятельство. Имением вашего сиятельства. Я лежал и смаковал эти слова, как дорогое вино. А потом вспомнил, кто такой Савва Лукич, и смаковать как-то сразу расхотелось.

— Входи, — буркнул я, садясь на кровати и натягивая на плечи одеяло.

Дверь отворилась, и на пороге возник тот самый тип с бакенбардами, которого я про себя окрестил Бэрримором. Тот самый, что при первом моём визите в усадьбу смотрел на меня как на бродягу, пытающегося пробраться в барский дом, чтобы что-нибудь стащить. Только теперь он выглядел совсем иначе. Спина согнута в почтительнейшем поклоне, руки сложены на животе, на лице — выражение такой преданности и любезности, что у меня даже на мгновение свело зубы.

Мужчина шагнул в комнату, на секунду замер, и я увидел, как дёрнулись его ноздри и чуть заметно перекосилось лицо. Однако он тут же справился с собой, и выражение безграничной любезности вернулось на место. Профессионал. Уважаю.

— Ваше сиятельство, — снова поклонился он, — позвольте от всей души поздравить вас со вступлением в права наследования. Это великий день для рода Зотовых. Великий! Покойный граф, царствие ему небесное, был бы счастлив…

— Был бы, — согласился я. — Что-то ещё?

Бэрримор чуть смешался, но тут же продолжил:

— Ваше сиятельство… Я позволю себе… Я бы хотел покорнейше просить у вашего сиятельства прощения за тот… досадный инцидент при вашем первом визите. Я, разумеется, не мог знать… Её сиятельство княжна Шуйская отдала распоряжение никого не принимать, и я, как верный слуга дома, был обязан…

— Был обязан, — снова согласился я.

— Именно так, ваше сиятельство, именно так! — обрадовался Бэрримор, видимо, решив, что гроза миновала. — И теперь я, как верный слуга дома, почитаю своим долгом сопроводить ваше сиятельство в ваше родовое поместье. Всё уже готово к вашему приезду. Комнаты протоплены, повар предупреждён, прислуга ожидает распоряжений…

Он говорил и говорил, а я сидел на кровати, завёрнутый в одеяло, и смотрел на него. И до меня медленно, но верно доходило. Вот оно. Вот оно, то самое, о чём говорил вчера Пьер. Я теперь хозяин. Не наследник, не претендент, не проситель, которого держат в передней, а хозяин. Этот человек — мой слуга. То поместье — мой дом. И я могу… я теперь всё могу…

Ну что ж. Начнём с малого.

— Савва Лукич, — перебил я его на полуслове.

— Да, ваше сиятельство? — он мгновенно умолк и подался вперёд.

— Спуститесь вниз, будьте любезны, и рассчитайтесь за номер. Полностью. Со всеми долгами и пенями.

На лице Бэрримора промелькнула тень легкой растерянности, но тут же сменилась выражением ещё более глубокой преданности.

— Сию минуту, ваше сиятельство! Сию же минуту! Не извольте беспокоиться!

Он поклонился, попятился к двери и исчез, а я ещё некоторое время смотрел ему вслед, и улыбка у меня на губах, надо полагать, была не самая добрая.

Он, конечно, думал, что прощён, что всё забыто, что новый хозяин — человек простой и незлопамятный, и что, проявив усердие, он сохранит своё тёплое местечко. Наивный. Я, может, и простой, но злой, да и память у меня отличная, а теперь, благодаря Бади, ещё и полная. И то, как этот павлин смотрел на меня сквозь решётку ворот, я запомнил хорошо. Нет, дружок, ты своё отработаешь и получишь сполна — перевезёшь вещи, покажешь дом, сведёшь с нужными людьми. А потом, как только я разберусь, что к чему, и найду тебе замену, — вылетишь отсюда быстрее, чем пробка из бутылки. Новая метла по-новому метёт, как говорится. А я, знаете ли, очень даже новая метла, прямо электровеник.

Не прошло и пяти минут, как в дверь снова постучали. На этот раз стук был сухим и коротким, как у человека, который ценит своё время.

— Войдите, — бросил я, подумав, что Бэрримор оказался на удивление расторопным.

Только вот на пороге стоял Лагутин. В руках у него была толстая кожаная папка, перевязанная тесёмкой.

— Ваше сиятельство, — он коротко поклонился. — Прошу прощения за ранний визит. Я счёл необходимым лично доставить вам документы.

— Проходите, Егор Петрович, — кивнул я. — Садитесь. Простите за… атмосферу и то, что встречаю вас в постели.

Лагутин, поколебавшись, присел на край единственного стула, положил папку на колени и развязал тесёмку.

— Я всё понимаю, испытание дается непросто. Вот, здесь выписка из протокола Испытания, заверенная предводителем дворянства и представителем горного ведомства, — начал он сухим деловым тоном, перебирая бумаги. — Свидетельство о вступлении в права наследования. Опись движимого и недвижимого имущества, составленная мною по поручению покойного графа и уточнённая после его кончины. Документы на рудники, огранный завод, земли и прочее. Доверенности на ведение дел, которые вам надлежит переоформить на себя. Ключи от сейфа в кабинете покойного графа — вот они, в конверте. Прошу расписаться здесь. И здесь. И вот здесь.

Я расписывался, стараясь не морщиться от боли в обожжённой ладони, — писать, к счастью, приходилось правой, — а Лагутин молча наблюдал за мной, и в его взгляде было что-то такое, что заставило меня насторожиться.

— Что-то не так, Егор Петрович? — спросил я, отдавая ему последнюю бумагу.

Нотариус помолчал, аккуратно складывая документы обратно в папку, а потом поднял на меня свои подслеповатые глаза.

— Позвольте мне быть с вами откровенным, ваше сиятельство, — негромко сказал он. — Я тридцать лет служу нотариусом в этом городе. Я присутствовал не на одном Испытании. Я видел, как чаша окрашивается в синий, в красный, в зелёный. Однажды — в серебристый. Но чёрный цвет, ваше сиятельство, я вчера увидел впервые в жизни. И не только я.

— И что это значит?

— Не знаю, — честно сказал Лагутин. — И именно это меня и беспокоит. Вчера вечером господин Кошелев — это представитель горного ведомства, вы его видели — отправил в Петербург срочную депешу. С фельдъегерем. О чём — мне неведомо. Но, полагаю, ничего хорошего там нет. Хотя с юридической точки зрения к вам никаких претензий быть не может. Всё было честно.

Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Спасибо, что предупредили, — медленно сказал я.

— Это не всё, — Лагутин поднялся и завязал тесёмку на папке. — Я знаю о вашей… размолвке с молодым графом Осокиным. Я не стану давать вам советов, ваше сиятельство, это не моё дело. Но скажу одно. Покойный граф Николай Алексеевич был человеком сильным и упрямым. Очень сильным. И очень упрямым. И даже он никогда не позволял себе ссориться с Осокиными в открытую. Подумайте об этом.