Он ощутимо повзрослел за прошедшее время – широкие плечи, уверенный, спокойный взгляд человека, который слишком рано узнал, что такое настоящая боль, и оттого стал сильнее.

- Может, возьмём удочки попытать счастья? – предложил следом. - Дядя Витя говорил, там сейчас карась хорошо клюёт.

- Можно, - кивнула я, улыбнувшись, и принялась закрывать сумку-холодильник. – Только сначала надо поливом заняться. Жара в последние дни стоит такая, что я опасаюсь, как бы мои помидоры не погибли.

- Договорились, - хором отозвались мальчишки, переглянувшись с той заговорщической улыбкой, которая всегда возникала между ними, когда речь шла о совместных планах.

- А ещё я костёр вечером хочу развести, - добавил Коля. – Мне безумно понравились жареные маршмеллоу, которые мы в прошлый раз делали. Мы же их положили?

- Положили, - кивнула я и, усмехнувшись, добавила:

- Но дрова для костра таскаете сами.

- Договорились! – снова откликнулись сыновья в один голос, и от этого дружного, весёлого хора у меня внутри что-то потеплело.

Скорей бы уже оказаться там, за городом!

Дача после развода осталась нам с детьми. Как, впрочем, и квартира.

Паша не явился ни на одно судебное заседание, все вопросы решая через адвоката – холодного, безучастного мужчину в дорогом костюме, который произносил юридические формулировки с таким видом, будто речь шла не о разрушенной семье, а об обычной сделке. Впрочем, так оно, наверное, и было – для Паши.

Я не возражала.

Мне было легче не соприкасаться с прошлым, легче не видеть его лица, не слышать его голоса, не вспоминать те слова, что он бросил мне в день нашего расставания.

"Я никогда тебя не любил".

Эти пять слов до сих пор иногда всплывали в моей памяти глубокой ночью, когда сон не шёл, а старые раны напоминали о себе фантомной болью.

Но я училась жить без него – час за часом, день за днем, месяц за месяцем. Так, как люди после тяжёлой травмы учатся заново ходить и держать в руках ложку – медленно, преодолевая боль, спотыкаясь, падая, но снова поднимаясь.

И я выстояла.

Постепенно жизнь становилась проще. Понятнее. Стабильнее.

Полтора года назад я решилась получить права – маленький, но важный шаг к самостоятельности, о которой прежде даже не задумывалась, привыкнув, что за руль всегда садится муж. А ещё через полгода мне предложили должность руководителя отдела аналитики в компании, где я работала – то, о чём в прежней жизни я даже не мечтала, слишком занятая бытом, детьми, готовкой ужинов для человека, который, как оказалось, ничего из этого не ценил.

Паша не появлялся в нашей жизни все эти два года. Ни разу.

Но алименты платил исправно, каждый месяц, будто выполнял некую техническую обязанность, не более значимую, чем оплата коммунальных счетов.

Я понимала – так ему было легче. Откупиться, отгородиться суммой денег от чувства вины, которое, возможно, все же грызло его где-то на периферии сознания. Легче, чем звонить, приезжать, участвовать в жизни сыновей, которые с каждым месяцем всё реже вспоминали о его существовании.

Они вообще перестали о нём говорить.

Его больше не было – ни в разговорах, ни в шутках, ни в упоминаниях о прошлом, будто дети вычеркнули его из памяти, как что-то ненужное, отмершее, лишённое всякого значения.

- Мам, ты чего застыла? – окликнул меня Саша, подхватывая последнюю сумку. – Всё собрали, можем выдвигаться.

- Да, иду, - я тряхнула головой, отгоняя невесёлые мысли, и подхватила пакет с продуктами.

Мы спустились во двор, загруженные сумками, и погрузили все в машину – мою скромную, но такую любимую машину, символ моей новой, самостоятельной жизни.

Я села за руль, мальчишки устроились сзади, продолжая беззаботно переговариваться о планах на выходные.

- Мам, включи радио! – попросил Коля.

Я щёлкнула кнопкой, и салон заполнила знакомая, летняя мелодия. Мальчишки тут же начали подпевать, немного фальшивя, но с таким искренним удовольствием, что у меня защемило сердце от нежности.

Я посмотрела в зеркало заднего вида на своих сыновей – таких довольных, абсолютно беззаботных в этот момент, забывших обо всех тревогах – и подумала о том, что все ещё способна быть счастливой.

Вот в такие моменты, как этот.

Дорога до дачи заняла чуть менее часа. Я открыла ворота, привычно заехала на участок, и мальчишки тут же принялись разгружать багажник, весело перебрасываясь шутками.

А я направилась к дому.

И вдруг сердце моё споткнулось, будто на ровном месте налетело на невидимую преграду.

На качелях, под старой раскидистой яблоней, сидел Паша.

Эти качели он когда-то собирал сам – летними вечерами, с закатанными рукавами, чертыхаясь на неподатливые болты, а я приносила ему холодный чай и смеялась над его усердием. Помню, как оба сына крутились рядом, наперебой предлагая свою помощь – Саша важно держал коробку с шурупами, а Коля деловито подавал отцу инструменты, каждый раз уточняя, зачем нужен именно этот, и явно наслаждаясь ролью незаменимого помощника.

На один короткий, предательский миг меня словно отбросило в прошлое – в те годы, когда я ещё верила, что мы все - навсегда.

Заметив меня, Паша поднялся на ноги.

- Тут краска облупилась, - произнёс он негромко, касаясь рукой металлического каркаса качелей, будто это было самым важным, что стоило сказать в данный момент. - Но это можно исправить.

Я растерянно моргнула.

Всё происходящее казалось абсурдом – диким, невозможным, будто вырванным из какой-то другой, чужой жизни.

- Что ты тут делаешь? - спросила я коротко и сухо, стараясь удержать голос в тех же ледяных рамках, в которых держала собственную душу последние два года, когда речь заходила о бывшем муже.

- Пришёл с тобой поговорить, - ответил он просто.

Я усмехнулась.

- Надо же, - проговорила едко, чувствуя, как внутри поднимается волна давно, казалось бы, погребённой обиды. - Через два года молчания у тебя вдруг нашёлся повод для разговора? Долго же ты созревал.

Он сделал шаг ко мне – медленно, осторожно, будто боялся, что я развернусь и уйду. И в его глазах в этот миг промелькнуло нечто, отчаянно похожее на тоску. На то самое чувство, с которым обычно смотрят на человека, по которому по-настоящему скучали.

- Повод весьма серьёзный, - произнёс он, выдержав небольшую паузу, в течение которой не отводил от меня глаз, словно желая проникнуть в мою голову, мои мысли прежде, чем продолжить.

Я вопросительно выгнула бровь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, отбивая тревожный, сбивчивый ритм.

- Я хочу начать всё сначала, Веснушка, - сказал наконец.

И эти пять слов тучей повисли в жарком августовском воздухе.

Глава 8

Смех вырвался из меня сам – короткий, резкий, ледяной. Не истерика, не отчаяние – чистое, выстраданное презрение.

Практически единственное чувство, которое у меня осталось к этому человеку.

А может, мне просто хотелось так думать.

Я смеялась, глядя прямо на него, не отводя взгляда – смеялась ему прямо в лицо, смеялась так, как смеются над человеком, который совершенно не понимает, насколько смешон и жалок в своей самонадеянности. Как будто он всерьёз полагал, что можно явиться спустя два года молчания, спустя два года чужой, отдельной от меня жизни, и одной фразой стереть всё, что случилось.

- Начать сначала, - повторила я сквозь смех, и в голосе моём звучало столько сарказма, что даже воздух вокруг, казалось, наэлектризовался. – Ты это серьёзно?

Он смотрел на меня, не мигая. Стоически принимая мою реакцию, терпя откровенную издевку.

- Я – серьёзно, - повторил спокойно.

- Ооо, - протянула я в ответ. – Так мне, наверно, теперь полагается в обморок от счастья упасть? Прости, не осознала торжественность момента.

Паша молчал. Я видела, как его лицо начало стремительно темнеть, застывать, превращаясь в безжизненную маску. Он не пытался возражать, не пытался больше ничего добавить, просто словно бы ждал, когда моё презрение выплеснется на него до конца и иссякнет.