Я моргнула, словно выходя из транса, пытаясь вернуться в действительность. Сглотнула, желая прогнать противное ощущение во рту…

- Выключи суп, пожалуйста, Саш, - произнесла на автомате.

Сын быстро нажал на нужные кнопки и, хмурясь, снова повернулся ко мне.

- Мам, когда есть-то будем?

К горлу подступила тошнота. Я бы сейчас не смогла ничего проглотить даже под угрозой смерти. Я сейчас вообще не понимала, зачем мне даже просто дышать, если это так больно?..

Но сын этого не знал. Он смотрел на меня ничего непонимающими глазами и я вдруг осознала…

Паша ничего не сказал детям. Он просто ушёл, оставив меня одну с ними объясняться. Оставив меня лечить их сердца, которые непременно разобьются, когда Саша и Коля узнают о разводе.

Откуда-то с глубин души поднялось новое чувство – дикая, разрушительная злость.

Он предал меня! Предал, да ещё вдобавок – трусливо сбежал! Так, словно его тут ничего не держало. Так, словно дети не имели для него никакого значения, как и я сама!

- Мам, а где папа? Он обещал мне помочь разобраться кое с чем…

Младший сын, Коля, тоже появился в кухне. От его слов меня буквально согнуло пополам, в горле заклокотал истеричный хохот, который я сдерживала из последних сил, чтобы не скатиться куда-то в пропасть безумия.

Паша, зачем?! Ну зачем?! Ты ведь знал, что собираешься свалить, но все равно дал ребенку обещание, которое прекрасно знал, что не сдержишь!

Рука младшего сына коснулась моего локтя, словно желая поддержать.

- Мамуль, тебе плохо? – спросил он обеспокоенно.

Сделав глубокий вдох, я выпрямилась. Я пугаю своих детей! Но мне и самой от себя было страшно. Мне было страшно, что я не выдержу. Что внутри меня что-то окончательно надломится, рухнет и я уже просто не вернусь.

В глазах резко вскипели слезы. Злость отступила, а боль – наоборот, нарастала.

Я сделала над собой усилие и посмотрела сначала на одного сына, потом на другого. В глазах обоих светился испуг и это меня отрезвило, заставило собраться…

- Ваш отец ушёл, - произнесла глухо.

А что ещё я могла сказать? «Пошел в магазин за хлебом», как в анекдотах? Или улетел в космос?

Не собиралась врать. Не могла. Да и не хотела. Что от этого толку? Они ведь все равно узнают правду. Да их и не обманешь – ведь не маленькие уже.

- Куда ушёл? – недоуменно моргнул Коля.

Я провела дрожащими пальцами по лицу. Выдохнула, невольно повторяя слова, которые услышала от Паши…

- Не куда, а к кому. К тете Алине. Насовсем.

Дети смотрели на меня так, что я озвучила нечто невозможное. То, чего никак не могло случиться в их надёжном, устойчивом мире.

Я и сама не могло представить ничего подобного ещё минут двадцать тому назад.

- Это как? – переспросил Саша. – Почему?

Мои губы задрожали, складываясь в кривую, ломаную усмешку.

- Ну, как выяснилось, все эти годы ваш отец хотел жить с ней, но мешал дядя Вадим. Теперь мешать некому.

Я говорила, наверно, очень злые, жестокие вещи. Не потому, что хотела донести этот ужас до детей – я хотела донести его прежде всего до себя самой.

Проговорить вслух, чтобы понять – это правда конец. Это правда случилось с нами.

- Бред какой-то! Мам, ты что несёшь?! – вскрикнул Саша. – Зачем ты такое говоришь?! Это же неправда!

В его голосе слышались боль, страх и неверие. Все то, что испытывала и я сама.

- Позвони ему сам и спроси, - только и смогла хрипло выдохнуть.

Сил больше не было ни на что.

Саша отбросил в сторону ни в чем неповинный стул и выскочил в прихожую. Хлопнула дверь – сын убежал из дома…

А Коля шагнул ко мне и молча обнял.

И я с ужасом ощутила, как от этого жеста во мне что-то окончательно сломалось. Треснуло. Словно рухнули последние душевные опоры, последние попытки держаться.

Я беспомощно всхлипнула и по моим щекам ливнем потекли слезы.

Глава 3

Облегчение. Вот то, что я, казалось, должен был сейчас испытывать.

Сейчас, когда решился прямо во всем признаться Владе. Сказать правду. Прекратить притворство и игру в счастливое семейство.

Сейчас, когда наконец решился изменить жизнь, которая не приносила радости. Уйти к той, кого подспудно продолжать ждать. Продолжал любить.

Но никакого облегчения не было.

Была тяжесть.

Чувство вины.

И боль, засевшая где-то слева.

Боль, которая словно отрекошетила в меня самого в тот момент, когда вспыхнула в глазах жены.

Я думал, что станет легче, когда скажу вслух то, о чем думал последние несколько недель. Думал, что самое сложное – просто решиться заговорить…

Но нет. Не стало.

Теперь я знал, какими тёмными становятся глаза Влады, когда ей больно. Теперь я знал, как замыкается и бледнеет её лицо. Теперь я знал, как слова умеют убивать – без лишнего шума, но пугающе действенно.

И вряд ли сумею это все забыть.

Я дошёл до своей машины, нырнул внутрь. Сказал себе – не надо об этом думать. Не надо разрушать этой рефлексией себя самого.

Я не мог поступить иначе.

Семнадцать лет я жил для других. Работал для других. Исполнял желания – тоже чужие, не свои. Просто потому, что та единственная мечта, что у меня была, не могла сбыться. А значит, и все остальное не имело никакого значения.

Я старался обеспечить чужое счастье, потому что не мог быть счастлив сам.

Я испытывал счастье лишь в те моменты, когда видел Алину. Когда она мне улыбалась. Когда говорила со мной – пусть даже о какой-то ерунде, вроде отпуска, погоды, цен на бензин…

Её голос был настолько родным, что не имело значения, что она говорит. Имело значение лишь то, что я её слышу.

Знала ли она об этом? О том, что она для меня значит – до сих пор? Наверно, догадывалась. Но никогда не касалась этой темы, как и я сам. Мы оба слишком уважали Вадика, чтобы за его спиной вести подобные преступные разговоры.

Но теперь Вадика не было. А мы – все ещё были. И мои к ней чувства – были тоже.

И впервые в жизни я наконец хотел пожить для себя. Быть рядом с любимой, а не удобной. Испытать счастье – просыпаться и засыпать рядом с той, кого желал. Тем более, что знал – времени на это может быть мало.

Это меня пугало. Это перевернуло весь мой мир. Помогло осознать, что пора что-то менять. Пора быть честным – с собой, со всеми остальными.

Если бы Алина не призналась мне в том, что больна, я, возможно, так и не решился бы оставить жену, изменить привычный уклад жизни…

Но теперь каждый день был на вес золота.

Заведя двигатель, я нервно дёрнул руль – пора ехать. Я теряю время на ненужные размышления.

А я и так уже потерял его слишком много рядом с той, кого не любил.

- Алин?

Я шагнул в квартиру и бросил ключи на столик – они были у меня уже давно, мне вручил их Вадик, когда они Алиной только купили свое жилье.

«Пусть будут у тебя на всякий случай», - произнес он тогда с улыбкой, полной доверия.

Он знал, что там, в прошлом, я тоже её любил. Он не знал другого – что я люблю её до сих пор.

Наверно, это было то единственное, чего он обо мне не знал.

Тридцать лет дружбы за спиной – не пустой звук. Мы были вместе с первого класса. И, как оказалось, до гробовой доски, которая захлопнулась над его головой.

- Я в зале, - донёсся до меня голос Алины.

Я тряхнул головой, прогоняя оттуда мысли о друге и, скинув обувь, шагнул в комнату.

Алина лежала на диване и вид у неё был такой усталый, такой измождённый, что дрогнуло сердце.

При виде меня она поднялась и улыбнулась. Улыбнулась именно мне. Улыбнулась так, словно я был её последней причиной дышать.

- Это мне?

От тихой радости в её глазах у меня на душе стало хорошо. Так светло, словно кто-то зажег внутри меня лампу.

Я протянул ей букет белых роз, которые держал в руках – купил их по пути.

- Тебе, конечно.

Она бережно прижала розы к груди и вдохнула их аромат. А я любовался ею, думая о том, что она сама подобна розе – такая прекрасная, такая манкая.