- Знаешь, - проговорил с тихой грустью, - на восьмое марта и четырнадцатое февраля мы с Вадиком всегда вместе покупали цветы. Я смотрел на то, как он выбирал для тебя розы – так придирчиво, словно малейшее несовершенство хотя бы одного цветка могло тебя оскорбить – и думал о том, что это должен был быть я. Я должен был покупать и дарить тебе розы. Я должен был будить тебя поцелуем в праздничное утро… но вместо этого я покупал букет тюльпанов для Влады. И ощущал себя так, словно нахожусь не на своём месте. Словно кто-то украл мою идеальную жизнь…

- Павлик…

Она выдохнула лишь одно слово - моё имя. То самое, каким меня звали только в детстве, только близкие. Но в её глазах светилась печаль, за которой крылось что-то большее, невысказанное. И я не был уверен, что она ответит, если я об этом спрошу.

Потому я поторопился сказать:

- Я принёс тебе эти цветы в знак того, что теперь имею право их тебе дарить.

Её губы разомкнулись, выдавая растерянность.

- Это значит…

- Я ушел от Влады.

Алина ничем не выразила своей радости. Она, напротив, опустила голову, начав обрисовывать тонким пальчиком узор на пледе, которым укрывалась…

На миг мне стало страшно, что она скажет – «тебе не стоило этого делать».

- Мне так стыдно, Павлик, - сказала она наконец. – Мне так стыдно за то, что я этому рада.

Я шумно выдохнул. Забрал цветы из её рук и, отложив их в сторону, крепко её обнял.

Она обвила мою шею руками и по всему телу побежала дрожь.

- Влада этого не заслужила, - сказала она с сожалением.

- Не заслужила, - эхом отозвался я.

Алина приподняла голову и посмотрела мне в глаза.

- Но мне ты нужнее. Ты мне очень нужен, Павлик.

Моя душа воспарила. Казалось, именно ради этих слов я вообще жил. Именно их ждал, к ним шёл все это долгое время.

- И я с тобой. Буду с тобой, как всегда того хотел. Теперь мы вместе. Теперь жизнь наконец сложилась правильно.

Я говорил эти слова и всей душой в них верил.

Я подался вперед, чтобы коснуться её губ – таких желанных, таких манящих, но в этот момент в дверь внезапно позвонили…

Глава 4

Звук звонка проехался по нервам, как наждачка.

Я застыл, не понимая - кого могло принести?

- Ты ждёшь кого-то? – спросил Алину, неохотно отстраняясь от нее, жалея о поцелуе, который не случился.

Она покачала головой.

- Нет. Даже не представляю, кто это может быть.

- Пойти открыть? – уточнил на всякий.

Всё же пока не чувствовал себя здесь дома. Много лет в этой квартире я был лишь гостем, свидетелем чужого счастья, человеком, что завидовал, глядя на чужую семью.

Я завидовал тому, что она наливает другому чай. Тому, что он держит её за руку. Тому, что может называть любимой – вслух, в то время, как я – лишь про себя…

Алина коротко кивнула в ответ на мой вопрос и суетливо поправила волосы, будто не хотела, чтобы тот, кто стоит там, на пороге, подумал о нас что-то дурное. А я вдруг понял, что мне, напротив, безумно хотелось, чтобы все знали о том, что мы с ней теперь вместе. Хотелось прокричать на весь мир – теперь эта женщина моя!

Я неохотно поднялся и направился в прихожую.

Открыл дверь – и похолодел.

На пороге стоял Саша.

Мой сын.

Он уставился на меня не менее потрясенно, чем я – на него. Он смотрел так, словно не мог поверить, что и в самом деле видит меня здесь.

На меня вдруг свалилось пугающее осознание – так внезапно, как холодная вода обрушивается на голову, – что я ведь ничего не объяснил своим детям. Просто ушёл, не оглядываясь. Просто сбежал, оставив Владу разгребать эти руины в одиночку, объяснять сыновьям, почему отца нет дома…

Я торопился исчезнуть, чтобы меня не догнало чувство вины.

Но теперь эта вина смотрела на меня глазами моего сына.

Я увидел, как нервно дёрнулся его кадык. Как рефлекторно сжались кулаки – так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Мы оба молчали – он ничего не спрашивал, я – не знал, что ему сказать. И это безмолвие походило на пытку.

- Так это правда? – наконец заговорил Саша первым. Голос его дрогнул, а взгляд – напротив, окаменел. – Ты ушёл… к ней?

Это были всего лишь вопросы. На которые существовал один короткий ответ – «да». И именно его мне стоило произнести, решительно отсекая от себя чувство вины, которое подступило к самому горлу, начиная мучительно душить.

Сын смотрел на меня с болью, которую даже не пытался скрыть. Смотрел и ждал, что я скажу. Возможно, надеялся на то, что я найду слова, которые все объяснят. Те, которые уберегут его мир от разрушения, от того, что все, что он знал о нашей семье, о нашем доме, обо мне – рухнет в одно мгновение.

В груди начало печь. Обжигающе, невыносимо – так, будто мне сердце проткнули раскалённой кочергой.

Но там, в зале, была Алина. Алина, которая наконец-то во мне нуждалась. И я не собирался отступать, не собирался смотреть назад, даже если оставлял за собой чужие битые сердца.

- Я люблю её, - только и смог выдавить в ответ. Голос прозвучал глухо, чужеродно даже для меня самого. – Однажды ты поймёшь, каково это.

- А как же мама? – спросил Саша непонимающе, с горечью.

Я покачал головой. Не потому, что не хотел отвечать – просто не находил слов. Да и что тут можно вообще сказать? Оправдания были бы фальшью. Правда – жестокостью.

- А мы с Колей? – продолжил сын, и голос его сорвался, напоминая о том, что передо мной стоит испуганный пятнадцатилетний мальчишка, которому буквально вырывают почву из-под ног. – Что теперь с нами будет? Нас ты тоже бросишь? Ты же… с нами… не поговорил даже! Не попрощался! Коля ждёт, что ты поможешь ему с приложением…

Его речь путалась, перескакивая с одного на другое, выдавая этим боль и растерянность.

И в этот момент я понял – со всей отчётливостью, обжигающей, как всполох огня – что не смогу быть сразу со всеми.

Алина была больна и ей я сейчас был куда нужнее. А она для меня - важнее всех. Важнее собственных детей, будь оно все проклято.

Я слишком долго ее ждал. Слишком долго, чтобы теперь думать о ком-то ещё.

Если бы жизнь вдруг поставила меня перед выбором – она или дети – я, не задумываясь, выбрал бы её.

Саша увидел этот ответ на моём лице.

Увидел – прежде, чем я успел произнести хоть слово.

И в следующую секунду его кулак впечатался мне в лицо.

Боль взорвалась где-то у переносицы - ослепляющая, обжигающая, разлетевшаяся искрами перед глазами. Я отшатнулся, хватаясь за косяк двери, в шоке глядя на сына, который стоял передо мной, тяжело дыша, с расширенными от ярости и отчаяния зрачками.

А потом он развернулся и бросился прочь – вниз по лестнице, не оглядываясь, оставляя после себя лишь гулкое эхо шагов.

Я так и стоял, оглушённый – не столько ударом, сколько всем произошедшим. Тёплая струйка крови из носа медленно потекла по губам, по подбородку, и я почувствовал её металлический привкус на языке.

- Паша? – раздался за спиной встревоженный голос Алины.

Она появилась в прихожей, увидела кровь на моем лице и охнула, прижав ладонь ко рту.

- Что случилось?! Кто это тебя?!

- Саша приходил, - произнёс я хрипло, вытирая нос тыльной стороной ладони. – Спросил, правда ли… что мы с тобой теперь. Я сказал все, как есть. Тогда он ударил меня и убежал.

В её глазах вспыхнули слезы – яркие, дрожащие, готовые сорваться и потечь по щекам.

- Я не хотела, чтобы всё было так, - прошептала она, и голос её дрогнул от ужаса и чувства вины. – Не хотела, чтобы ты ссорился со своими детьми из-за меня. Не хотела быть причиной того, что твой сын…

- Тише, - я взял её лицо в свои ладони, чувствуя, как мелко подрагивают её щеки под моими пальцами, словно она в шаге от срыва. – Не думай об этом. Это всё неважно.

- Как неважно?! Павлик, твой сын только что…

- Неважно, - повторил я твёрже, глядя ей прямо в глаза. – Пусть ненавидят меня. Пусть считают предателем, мерзавцем, кем угодно. Мне никто не нужен, кроме тебя, Алиш. Ты для меня - целый мир. И только это имеет значение.