Я и в самом деле трясся над ней, угождая и исполняя любой каприз…
Господи! Да я же семью свою бросил, растоптал семнадцать лет жизни, разбил жене и детям сердца своим холодным предательством, и посвятил два года жизни женщине, которая мне расчетливо врала!
И ради чего она все это устроила? Ради денег? Ради того, чтобы жить за чужой счёт?
- Павлик?
Дверь ванной распахнулась резко и неожиданно. Алина стояла в проёме, мокрые волосы облепили плечи, полотенце обёрнуто вокруг тела. Увидев меня с телефоном в руке, она замерла, будто наткнулась на стену. Лицо стало белым за долю секунды, губы приоткрылись, но ни звука наружу не вышло.
Она, похоже, сразу догадалась, что я увидел то, чего видеть был совсем не должен.
- Что это, Алина? - мой голос прозвучал хрипло, когда я повернул к ней экран с перепиской. - Объясни мне, если сможешь. Ради чего вся эта грязная ложь?
Она посмотрела на телефон в моих руках, потом на моё лицо, и я буквально видел, как в её глазах мечутся десятки вариантов оправдания - и ни один, видимо, не казался достаточно убедительным, чтобы проговорить его вслух.
Да слов, которыми она могла бы оправдаться, честно говоря, и не существовало вовсе.
- Павлик, я… - начала она было говорить и осеклась.
- Я жду, - бросил сухо, и внутри у меня натянулась какая-то последняя струна, готовая порваться от любого её слова.
Она сползла на пол прямо там, у порога ванной, словно ноги перестали её держать. Жалобно всхлипнула…
- Павлик, я тебе не врала! У меня и в самом деле что-то нашли, было подозрение на самое худшее, - заговорила она сквозь слёзы. – Ты не представляешь, в какой я тогда была панике, я сама тогда верила, что умираю! Я не специально тебя обманула…
- А потом? - я стоял неподвижно, и запах её тела после душа - тёплый, влажный, домашний, вдруг стал мне безумно противен. – Что мешало сказать правду потом?
- Именно то, что я боялась – ты решишь, что я тебе нарочно наврала! - она подняла на меня заплаканные глаза, и я отчётливо увидел в них страх.
Страх человека, который понял, что игра окончена.
- Ну да. Только этот страх совсем не мешал тебе брать у меня деньги на так называемое лечение. И совесть не мешала тебе спокойно спать по ночам, зная, что из-за твоей лжи я разрушил свою семью…
- Но ты все равно уже ушёл от жены, Павлик! – выкрикнула она отчаянно. – Ты ушёл добровольно, сам! Ты сказал, что любишь меня, что боишься меня потерять! Хотя я все равно боялась…
- Боялась чего? - процедил я сквозь зубы.
- Что ты вернёшься к ней, если узнаешь, что я не умираю!
Она кое-как неловко поднялась на ноги, потянулась ко мне, но я отступил на шаг, и она замерла с протянутыми руками в воздухе - жалкая, растерянная.
- У меня ничего своего нет, Павлик! – снова заговорила она. - Эта квартира - не моя, она перешла по завещанию брату Вадика, а мне просто разрешили тут пожить - из милости! Я никогда не работала, у меня нет никакого опыта, никаких сбережений! Пойми, я просто не умею быть одна, жить одна… Ты мне и в самом деле был очень нужен!
- И поэтому ты решила привязать меня к себе своей несуществующей болезнью, - закончил я за неё, не скрывая презрения. – Решила разбогатеть за мой счёт. И все это – конечно, от большой любви.
Она разрыдалась в голос, закрыла лицо руками, и плечи её задрожали крупно, безостановочно.
Она снова давила на жалость, ведь однажды у неё этот номер отлично прошёл. Я был таким идиотом, что верил всему, что она говорила. Хотел верить, ведь думал, что наконец обрёл любовь всей своей жизни…
Свой идеал. Только под красивой, такой до боли знакомой оболочкой оказалось гнилое до тошноты нутро.
Я молчал, чувствуя, как внутри клокочет что-то тяжёлое, удушающее, чему не было названия - не ярость, не боль, а какая-то густая смесь отвращения и разочарования, от которой хотелось бежать прочь, чтобы не задохнуться в этих стенах.
- Деньги, - сказал я отрывисто. - Те, что я тебе отправлял на лечение. Где они?
Она вздрогнула.
- Павлик, я…
- Где они, Алина?
- На счету, - прошептала она, опустив голову. - Я их не тратила. Копила.
- На что копила?
Она подняла на меня глаза, полные слёз и какой-то безумной, детской надежды, что если объяснить правильно - я пойму, прощу.
- На квартиру, любимый. На нашу с тобой квартиру. Я правда думала о нас, а не только о себе, я хотела, чтобы у нас было своё жильё, свой дом, чтобы…
Я не дослушал – из меня вырвался смех. Дикий, горький смех, что обжёг горло так сильно, будто я проглотил тлеющий уголь.
Она и в этом врала – я уже не сомневался.
А Алина бросилась ко мне, обхватила руками мою шею, прижалась всем мокрым, дрожащим телом. Полотенце окончательно упало на пол, но ни ей, ни мне уже не было до этого дела.
- Я люблю тебя, Паша! Я правда тебя люблю, всю жизнь любила – я теперь это понимаю! Мы с Вадиком были на грани развода перед тем, как он погиб, но я не решалась сделать последний шаг, потому что боялась, что окажусь тебе ненужной, ведь у тебя уже была семья…
Я снова рассмеялся – резким, каркающим смехом. Но смеялся на сей раз над собой.
За эти ее слова пару лет тому назад я бы отдал полжизни. А сейчас они не вызывали ничего, кроме омерзения.
Потому что сейчас я знал этим словам цену.
Алина отчаянно продолжала ко мне жаться, гладила мою спину, а я просто стоял на месте - неподвижно и равнодушно. Руки висели вдоль тела - чужие, ватные, будто отключенные от остального тела. Я смотрел куда-то в пустоту и на меня накатили воспоминания…
Перед глазами встала Влада.
Я вспоминал о том, как она молчала, когда я разбивал её жизнь на осколки. О том, как она ни разу не унизилась, не позволила себе ни единой слезы при детях…
Сильная. По-настоящему сильная женщина, не привыкшая давить на жалость, выпрашивать любви как милостыни…
Я резко отвёл от себя прилипчивые руки Алины.
- Бог всё видит, - сказал я, и голос мой прозвучал так спокойно, что даже мне самому стало жутко от этого спокойствия. - Смотри, как бы эти деньги, которые ты у меня обманом вымогала, не понадобились тебе однажды на настоящее лечение.
Она отшатнулась, будто получила пощёчину и прижала руки к губам, глаза ее расширились от ужаса.
- Не говори так, Павлик, пожалуйста…
Но я уже не слушал. Молча прошёл в спальню, автоматически сунул в карман телефон, за которым пришёл, и вышел из квартиры, тихо закрыв за собой дверь.
На улице светило обычное августовское солнце, где-то во дворе смеялись дети, гоняя мяч, и этот смех резанул меня по живому - я вспомнил своих сыновей совсем маленькими. Вспомнил, как когда-то точно так же они беззаботно и счастливо смеялись…
Вспоминают ли они обо мне хоть иногда, проклинают ли?..
Я вызвал новое такси, сел на заднее сиденье и всю дорогу до офиса смотрел в окно, ничего при этом не видя. На совещании кивал, отвечал что-то невпопад, и коллеги наверняка решили, что я просто не в себе после аварии.
Пусть.
Домой - то есть туда, где ещё утром был мой дом, - я не вернулся ни вечером, ни ночью. Поехал к матери. Без объяснений, просто попросил разрешения переночевать. Мама ничего не спросила. Накрыла ужин, поставила передо мной тарелку и молча гладила по волосам, как маленького, пока я сидел за столом, не в силах ни есть, ни говорить.
Наутро я встал очень рано – ночью мне почти не спалось. Мама поднялась следом, сварила мне кофе, зная, что это – первое, в чем я нуждаюсь после пробуждения, и стала хлопотать у плиты.
- А Влада с мальчиками сегодня на дачу едут, - обронила она словно бы невзначай. - На выходные. Вчера с ней созванивались… она обо мне не забывает. Приятно, знаешь…
Я замер с чашкой в руке.
- Когда едут?
- Да с утра, наверно, и соберутся, - пожала плечами мама. – Чего время-то терять?..
Последние её слова звоном отозвались в моей голове.
И в самом деле – зачем терять время?..
