Зибер бежал сквозь дым, прижимая к груди изувеченную правую руку. Пальцы и ладонь были прокушены до костей, — овчарка порвала мясо, разорвав зубами и сухожилия. И теперь каждый шаг отдавался в кисти изуродованной руки пульсирующей ослепляющей болью.

С левой рукой дело обстояло не лучше. Она висела плетью. Плечо было разбито ударами Ловца и порезано его ножом. К тому же, от ударов открылась и прежняя рана. Потому Зибер не мог пользоваться и левой рукой.

Лицо его тоже болело. Нос был сломан, губы разбиты. Кровь текла по подбородку и капала на офицерский китель, смешиваясь с грязью и копотью.

Он слабел от потери крови. В глазах у него все плыло. Но все-таки он продолжал бежать вниз по склону, спотыкаясь о трупы, о брошенное оружие, о пустые ящики из-под боеприпасов и понимая, что если он упадет, то уже не встанет. Дым рассеивался, и сквозь его клочья Зибер видел картину, от которой у него внутри похолодело.

Русские танки. Они шли по лощине между холмов. Десятки машин «КВ» и «Т-34». Их башни медленно поворачивались, орудия искали цели. И они находили их прямо перед собой. Немецкие танки, пытавшиеся преградить им путь, горели. А немецкие противотанковые пушки, — зенитки «Ахт-Ахт», — которые стояли на высотах и держали под прицелом все подступы к холмам, теперь были развернуты в обратную сторону, потому что их захватили русские десантники. И из этих самых немецких пушек русские били по немецким танкам.

Зибер остановился на мгновение, прижавшись спиной к стволу одинокого дерева, стоявшего у подножья холма. Он тяжело дышал. В груди клокотало. Он пытался собраться с мыслями, но сознание заслонял только один образ: Ловец. Его лицо в крови. Его глаза, — серые, стальные, беспощадные, наполненные холодной яростью. Его окровавленный нож, занесенный для последнего удара в тот момент, когда его свалил Отто.

И сейчас Зибер не знал, остался ли Ловец жив. Или все-таки умер от удара Отто? Но, почему-то не давала покоя мысль, что Ловец все же остался жив. Ведь он его не добил! Та дьявольская собака не дала этого сделать.

Но хоть собака мертва, наверное. Зибер точно видел, что Отто перебил ей хребет. А с переломленным позвоночником пес уже точно бегать не сможет. Вот только никакой радости по этому поводу Зибер не испытывал. Он чувствовал лишь отвращение, до сих пор внутренне содрогаясь от того, что ему, арийцу, самому пришлось опуститься до уровня примитивного животного, самому пришлось кусать овчарку за нос, чтобы выдернуть руку у нее из пасти. Это было мерзко.

Кровь по-прежнему вытекала из ран. Силы покидали его. Мир заволакивала красная пелена. И в голове у Зибера крутились мрачные мысли.

«Я проиграл бой, — думал Зибер. — Я проиграл Ловцу снова. И, кажется, я сейчас умру».

Эта навязчивая идея терзала его изнутри. Не потому, что Зибер боялся смерти, — смерть на войне давно стала для него обыденностью, и он был готов принять смерть в любую минуту, — а потому, что он не считал свой долг выполненным. Он потратил все, — жизни солдат, ресурсы, доверие Райнера, доверие генерала Моделя, — и не смог сделать одного: лично убить Ловца, чтобы отомстить за брата.

«Нет, — сказал он себе. — Не сейчас. Сейчас об этом лучше не думать. Сейчас нужно выжить. Остальное подождет».

Он заставил себя встать и двигаться. Но, боль снова нахлынула вместе с головокружением. Зибер едва не упал, с трудом удержавшись на ногах. И тут ему повезло.

Как раз в этот момент санитары тащили раненых на носилках мимо него. Заметив раненого офицера под деревом, ротный военный фельдшер, который командовал эвакуацией, сразу подбежал к нему и начал оказывать помощь. Он перевязал офицеру раны и сделал укол с обезболивающим.

Зиберу стало легче. Боль немного отступила. В глазах прояснилось. Он вышел из-за дерева и побрел дальше вместе с ранеными по дороге, которая вела к Зубцову.

Вокруг него был хаос. Элитные эсэсовцы из особой роты «Вольфшанц» полегли почти все, приняв на себя основной удар русских десантников. Они погибали, но не бросали позиции до самого конца. А простые немецкие солдаты — пехотинцы, артиллеристы, связисты, снабженцы — все побежали вниз с высот. Некоторые бросали оружие. Другие бросали раненых. Многие бросали все, что мешало бежать. Их лица были искажены страхом. Они кричали. Кто-то звал на помощь. Кто-то громко ругался. Кто-то просто бежал молча, с пустыми глазами, словно бесполезный автомат, в котором кончились патроны.

Зибер, почувствовав себя получше, попытался их остановить.

— Стоять! — кричал он. — Организовать оборону! Не бежать!

Никто не слушал. Солдаты пробегали мимо него, как вода мимо камня. Один из них, — молодой, рыжий, совсем мальчишка, с непокрытой головой, — остановился на секунду, посмотрел на Зибера, и в его глазах Зибер увидел то, что видел слишком часто за последнее время: не столько страх перед русскими, сколько страх перед собственным командованием. Мальчишка явно боялся его.

Этот мальчишка уже хорошо понимал: если он продолжит бежать и не остановится по приказу офицера из СС, его расстреляют свои же за дезертирство. А, если он не побежит, то его, может быть, убьют русские. Если попадут. Но, может быть, просто ранят или заберут в плен. И тогда есть шансы выжить. И он выбрал продолжение боя с русскими. Потому что русские не всегда убивают. А расстрел своими — это точно смерть, да еще и позор для всех родственников. Он видел в глазах Зибера, что этот офицер церемониться не будет.

Между тем, Зибер схватил его за воротник забинтованной правой рукой, на которой после перевязки и обезболивания кое-как начали действовать большой и указательный пальцы.

— Стой, стрелок! — рявкнул он. — Ты из какого подразделения?

Мальчишка пробормотал, что он из пехотной роты. Зибер не отпустил его, приказав идти рядом в качестве нового денщика. Нового «держателя барабана» вместо Отто. И мальчишка подчинился. Его звали Рон Штрамберт. А Зибер со своими ранеными руками теперь сильно нуждался в помощнике. Гораздо сильнее, чем раньше.

Озираясь вокруг, Зибер смотрел вслед отступающим солдатам и чувствовал, как внутри поднимается горечь. Эти пехотинцы не были трусами. Они воевали с осени сорок первого. Они пережили страшную ледяную зиму под Москвой. Они отступили, но держали оборону на линии «Кенигсберг» месяцами. А сейчас они бежали. Потому что они увидели то, чего не ожидали: русские закрепились на высотах, которые еще час назад оставались немецкими. И они поняли: здесь все кончено.

Зибер тоже это понимал. Но он не мог позволить себе бежать. Он был офицером СС. И он знал: если он побежит, его расстреляет Райнер. Если он останется и попытается организовать оборону, то его, возможно, не станут судить свои, но убьют русские. Хотя, в таком случае, у него будет хотя бы шанс умереть с честью.

Он наткнулся на группу солдат, — человек двадцать, — которые залегли за насыпью у поворота дороги. Похоже, им приказали прикрывать отход остальных.

— Кто здесь старший? — крикнул Зибер.

Из-за насыпи поднялся унтер-офицер, — пожилой, с седыми висками, с лицом, изрезанным морщинами. Он посмотрел на Зибера, обратив внимание на его окровавленное лицо, на грязный мундир, на перебинтованные руки, на то, что, будучи раненым, он не бежит. И ветеран сразу принял его руководство.

— Герр гауптштурмфюрер! Я унтер-офицер Рудольф Клюгер. Первая рота, третий батальон, двести девяносто второй пехотный полк, — представился он.

— Клюгер, собери всех, кого найдешь. Останавливай бегущих. Если надо — расстреляй нескольких дезертиров для острастки, — сказал Зибер. — Мы организуем прикрытие. Здесь, на этой насыпи. Будем держаться, пока основные силы не отойдут к Зубцову.

Унтер посмотрел на Зибера с сомнением, но он кивнул и, вытянувшись, ответил:

— Яволь, герр гауптштурмфюрер!

Он начал кричать, призывая отступающих солдат присоединяться к обороне. Те неохотно занимали позиции. Некоторые заряжали оружие. Некоторые просто лежали и ждали. Зибер лег рядом с ними, положив заряженный карабин, который дал ему рыжий мальчишка Рон, на насыпь. Правая рука едва слушалась. Но большой и указательный пальцы пострадали меньше других. И потому он мог стрелять, упирая приклад в плечо. Это было неудобно, медленно и неточно. Но он думал, что сможет приноровиться.