Папа фыркает. Я чувствую, как закипает кровь. Я правда старалась, но неделя выдалась кошмарная.

И я очень устала.

— Но ведь редактор светской хроники, — вмешивается мама, морща нос, — вряд ли публикует основательно подготовленные статьи, правда?

— Откуда тебе знать? — прямо спрашиваю я. — Ты ведь никогда не интересовалась, чем я занимаюсь или что пишу. Неважно, что ты понимаешь под серьезной журналистикой. Важно, что я люблю свое дело. Хотя тебе на это плевать, не так ли?

— Начинается, — вздыхает папа. — Все эти скандалы. Мы тут пытаемся провести цивилизованный семейный ужин.

— Я просто защищаюсь. Если это для вас скандал, то…

— Пожалуйста, не повышай голос, Харпер, — перебивает меня папа, подняв руку. — Мама всего лишь пыталась сказать, что конкретно твоя работа не требует таких… значительных журналистских исследований, как другие. В отличие, например, от сына моего коллеги Джаспера, политического репортера. Или того колумниста, который мне нравится, — он пишет об экономике. Не о каких-то пустышках.

— Мои журналистские исследования тоже значимы, — утверждаю я.

Но голос срывается, а на глаза наворачиваются горячие слезы. Теперь я могу расплакаться в любую секунду. Меня задели за живое, но это не слезы грусти. А слезы ярости.

Знаете что? Мне надоело, что такие люди, как мои родители, сестра или Космо, смотрят на меня свысока и пытаются всячески унизить. Я устала постоянно доказывать им свою значимость, хотя в глубине души точно знаю, что моя работа важна: я рассказываю истории людей. Истории, которые развлекают, вдохновляют и приковывают внимание аудитории. Когда читатель чувствует связь с человеком, у которого я взяла интервью, — неважно, насколько разные у них жизни, — он становится менее одинок.

Никто мне больше не скажет, что это не значимо.

Сегодня за ужином я вела себя исключительно вежливо и прилично: слушала родителей, задавала им вопросы. А они в ответ подстегивали и подкалывали меня, пытались вывести из себя, чтобы потом сказать, что я устраиваю скандалы.

Это жалко. Это стыдно. Мне не нужно одобрение от людей, которые сами не способны проявить ни капли порядочности. Пусть думают, что хотят, но я не позволю им принижать меня, чтобы почувствовать собственное превосходство.

— Мне нужно идти, — говорю я, снимая с колен тканевую салфетку и кладя ее рядом со своим бокалом. — Приятного вам вечера.

— Что? Ты не можешь уйти посреди ужина! — заявляет папа, пока мама просто вращает вино в бокале, ничуть не удивившись моим словам.

— Вообще-то могу, — сообщаю я ему, отодвинув стул. — Я больше не хочу проводить с вами время. Вы только и делаете, что обесцениваете меня. Я не стану терпеть оскорбления от собственной семьи.

— Харпер! — рычит папа с покрасневшим лицом. — Сядь.

— И провести вечер, выслушивая, как вы поздравляете друг друга, а мне говорите, какое я разочарование? Нет, спасибо. Я приняла решение больше не переживать о том, разочарую я вас или нет. Это маленькое сборище происходит в один из худших периодов моей жизни, и, на самом деле, это ужасное время только доказало мне, что пора от вас освободиться. Несмотря на то что меня сократили — о да, можете без зазрения совести перемыть мне косточки за ужином! — и я не встречаюсь с богатеньким Кеном в «Лакост», мне жаль вас.

Я обвиняюще показываю пальцем на каждого, чтобы донести свою мысль.

— Как было бы скучно, если бы все искали вашего и только вашего одобрения, — продолжаю я с уверенностью. — В мире не было бы ни различий, ни цвета, ни веселья. Да вы вообще счастливы? На самом деле счастливы? Потому что, если бы это было так, вы бы не пытались постоянно меня унизить. С тех самых пор, как я решила пойти по пути, отличному от вашего понятия успеха, вы что только не перепробовали, чтобы я чувствовала себя неудачницей. Как там говорят? Несчастные люди вечно хотят сделать несчастными других. Что ж, можете наслаждаться семейными ужинами втроем, мне уже все равно. Я думала, что вы когда-нибудь станете мной гордиться, но Райан был прав, когда сказал, что я должна стараться ради себя. Я горжусь собой хотя бы за то, что у меня есть смелость идти собственной дорогой, несмотря на ваше презрение и насмешки. Так что, в заключение, пошли вы все!

Мама с папой смотрят на меня в полном шоке от такой выходки.

Схватив с пола сумку, я встаю.

— Харпер, — подает вдруг голос Джулиет, скривив лицо, — подожди, пожалуйста, мне нужно кое-что сказать. Я…

— Ты такая же, как и они, знаешь, — говорю я с отвращением, перебив ее. — Ты никогда за меня не заступалась и не пыталась этого сделать, даже когда они вели себя откровенно мерзко. Ты моя старшая сестра, и ты ни разу не протянула мне руку. Мне правда совершенно безразлично, что вы трое хотели сказать.

Оставив их в тишине, я выхожу из ресторана с улыбкой на лице.

И впервые за всю неделю мне так легко на душе.

Когда в дверь раздается звонок, я смотрю старые серии «Американской семейки». Сдвинув с живота ноутбук, который находился там все это время, чтобы я могла делать вид, что работаю, я иду к двери, пытаясь вспомнить, не заказала ли в каком-то бессознательном состоянии еще одну доставку.

Работа из дома оказалась для меня свободой и удушьем одновременно: мне нравится весь день ходить в спортивных штанах и тапочках с Мисс Пигги, но в тоже время я чувствую себя бесполезной раздолбайкой, запертой в квартире, где поговорить можно только с цветком орхидеи, который я на днях случайно купила в супермаркете. Его зовут Бад, и он приятный, хотя и немногословный собеседник.

Большинство знакомых из индустрии уже знают о моем увольнении. Я весь понедельник рассылала письма агентам и пиарщикам, каких только вспомнила, и в ответ получила просто шквал поддержки. Я думала, что расстроюсь из-за этого, но мне было приятно узнавать их мнение насчет ситуации. Почти все они предложили мне клиентов для интервью, и это вселило надежду — скорее всего, я назначу парочку встреч и, записав материалы, стану предлагать их в разные издания, пока не найду работу.

Остаток недели я потратила на то, чтобы закончить дела в «Нарративе», в том числе сообщала агентам и менеджерам знаменитостей, у которых брала интервью, что ухожу, — и это было неловко. Хуже всего было говорить Изабелле Блоссом. Я отправила ей письмо, поставив в копию Рэйчел, ее рекламного агента, — со словами, что пойму, если она захочет отдать материал Райану, так как меня, скорее всего, уже не будет в редакции журнала, когда мы сможем устроить встречу с ней и ребенком. Рэйчел ответила сразу и сказала, что я замечательно справлялась со своей работой и ей ужасно жаль слышать про сокращение. В заключение она добавила, что они с Изабеллой свяжутся со мной насчет интервью.

Уход из «Нарратива» также значил, что мне нужно составить файл с передачей дел для Райана, чтобы он был в курсе всех статей в процессе и мог потом их доработать. Его просьба отправить таблицу с запланированными интервью и их датами была не выполнена, поскольку такого документа не существует. Отправляя ему письмо, чтобы сообщить об этом, я представляла, как он читает его с этой своей загадочной улыбкой. Той самой, которая появлялась, когда его забавляла моя хаотичность.

Сомневаюсь, что сейчас он улыбается так же.

Каждый раз, когда имя Райана всплывало в моем почтовом ящике, сердце уходило в пятки, но он лишь поддерживал формальный тон моих первоначальных писем. Что было весьма ожидаемо. Он просто следовал моему примеру, а я во время нашей ссоры под дождем ляпнула кое-что, что могло сильно задеть. Райан — такой человек, который с уважением отнесется к просьбе оставить меня в покое. Он поверит, если я скажу, что больше никогда не буду ему доверять.

И все же меня не покидает мысль позвонить ему, а в моменты наибольшего отчаяния, может, даже заявиться к нему на порог. После срыва на ужине с родителями я поняла, что именно благодаря ему у меня появилась смелость высказать все, что думаю. Будь Райан там, он бы, наверное, мной гордился.