Вновь замолчал и несколько минут ехали мы молча.

— М-да… — Вновь прогудел он насупившись и никак не выходя из задумчивого и мрачного своего настроения. — Говоришь — то ты все по-путю. Все ладно. И это самое страшное. Уж больно хочется верить, государь, прости душу мою грешную и язык, но верить хочется, чтобы ошибся ты.

— Не поверишь, князь, мне тоже.

— Понимаю. И от этого на душе тяжелее всего. — Он погладил свою густую, седую бороду, продолжил неспешно. — То, что Буйносовы-Ростовские хитры и стелиться умеют, то ведомо. Да. Старший их, царство небесное, ух крепок был. За дочку это он с Василием сговорился. Да и… Да и за тем, чтобы Димитрия скинуть, уверен, тоже. А сынишка. Ну, видел я его. Когда в Москве бывал. Не чета он все же старшему. А тот три года как покинул этот мир. Однако… Однако власти и денег у семьи много. Да, пошатнули их твои действия, мог и озлобиться. Ты же с ним как обошелся? Говорят, на веревке в Москву притащил.

— Брешут. — Рассмеялся я. — Ой. Мы его в поместье Мстиславского в Филях взяли в момент того, как он к заговорщикам прибился…

— А может он и не с ними был? Может он как ухо большое там сидел? А? Что думаешь?

— Может и так. — Я задумался, начал строить более глубокие связи между людьми. Все же не хватало мне понимания кто за кого и кто с кем. — Больно там компания разнородная была, а мне разбираться и всех допрашивать некогда было. Как прознал, что Москву спалить могут,. поджечь, сразу туда помчался.

— Это верно. Если бы город сгорел, сколько бы потерь было. Нет, мы тогда Смоленск не отстояли бы. И Жолкевского бы… — Он кашлянул. — Ох тяжело бы тогда было.

— Тяжело. Но что еще скажешь? Про него, про Воротынского. От кого еще беды ждать можно?

— Ох. Игорь Васильевич. Тебе бы сюда друга моего сердечного, Филарета Романова. — Вздохнул старый князь. — Он бы тебе все рассказал. Он во всем этом… Пока в монахи его Борька проклятый не постриг. Да и когда постриг, он же так посидел немного, а потом опять. Хотя и не по своей воле, но и с Шуйским дело имел, и в Тушино был. Патриархом был, воровским. То каждый знает. Опытный он в хитрости человек. А я — то. Я — то попроще буду.

Он говорил это как-то совершенно обыденно, признавал, что уступает иному князю да боярину без всякого смятения, и это в душе моей вызвало еще больше уважения к старику.

— Тут выходит что. Буйносов-Ростовский. Сестра его одна за Воротынским замужем. Вторая за Шуйским была. Ну, вторую — то ты, царицу бывшую, точно видел. В Москве, в хоромах царских.

— Видел. Говорил. — Кивнул я. Припомнил, и судя по темпераменту и сложившемуся у меня в голове о ней мнению, весьма толковая молодая женщина. Совершенно не готовая рисковать собой и ребенком ради какой-то сиюминутной власти. Ей нужна была стабильность. Она не любила своего мужа, ненавидела и боялась до смерти Мстиславского и… Теперь что она может делать? Имеет ли какое-то влияние? Воздействие на брата?

— Получается, что Воротынский и Буйносов-Ростовский, они вроде как Шуйского хотели под себя подмять. — Старик задумчиво и медленно все это выдавал. — Скопин. Ты говорил, что Мстиславский его отравил. Он виновен и писано то в его бумагах, да и свидетель есть. Но. Но! — Он остановил лошадь, уставился на меня. — Случилось — то все у Воротынского дома. А как может хозяин дома не знать, что за еду на стол подают? Как туда подсыпать яд можно незаметно?

Ну, тут я, конечно, с князем поспорил бы. Однако в его словах была некоторая истина. Да, можно было пронести яд. Кто будет обыскивать боярина или его жену? Бред. В это время в целом на тему обысков все просто было. Это же позор. Не хочешь, чтобы у тебя люди собирались, не приглашай, пригласил, доверяй. Да Мстиславский мог подставить Воротынского, а мог быть с ним в сговоре. А поскольку кубок тот злополучный был в руках у жены Дмитрия Шуйского…

— А что с супругой Дмитрия Шуйского стало?

— Да что. — Он нахмурился. — Хотя…

— Дмитрия — то зарезали. И кто? Куракин, Иван Семёнович. Тот самый, что во Псков несчастную Ксению Годунову привез. Говорят его люди это сделали.

Старый князь почесал затылок.

— Ты прости, государь. Я… Я уже ничего не понимаю.

— А где родовые земли ее? Шуйские же… Один мертв, второй в монастыре.

— Вот тут сложно, государь. — Улыбнулся князь. Видно было, что он несколько удивлен моему незнанию таких простых, казалось бы, вещей. И доволен, что действительно может помочь. — Род ее очень высокий, очень богатый. Она же Скуратова…

Очень знакомая фамилия, неужели…

— Малюта… — Подтвердил мои подозрения старик князь. — Малюта Скуратов же как поднялся при Иване Четвертом. За великую службу… — Старик кашлянул, приложил руку ко рту. — Верный он был, словно пес. Царя любил, хоть и… Да ладно, чего уж там. В общем. Земли, что унаследовала она, ведь сестру — то… — Он опять кашлянул. — И Тула и Тверь и Москва. Земли у нее очень и очень много. Что твой Григорий с этой землей сделал, я только не знаю.

— А сестра?

Князь уставился на меня с совершенным непониманием в глазах.

— Государь. Ты… Ты проверяешь меня? Что ли? Это же каждый знает.

Я плечами пожал, улыбнулся в ответ:

— Твое мнение мне важно, князь.

Он вздохнул:

— А какое тут может быть мнение? С одной стороны — то… С одной, если так посмотреть… Бориска проклятый, тот еще упырь был. И сына его понять можно. Он же наследник. А наследник чей? Бориску хоть и ненавидели, но его Земский Собор избрал. А вот жена, да и Ксения. Их за что, тут не ясно.

— Дочери Малюты Скуратова, это жены Дмитрия Шуйского и Бориса Годунова?

— Да. — Он подозрительно посмотрел на меня.

— И получатся… — Плевать я хотел на его удивление. У меня в голове строилась новая конструкция. — Получается, что Шуйская теперь может претендовать на все земли.

— Нет. Там же еще Иван есть. — Репнин смотрел на меня со все большим удивлением. — Иван, младший. Хотя. — Он рассмеялся. — Ему лет тоже к пяти десяткам скоро. Но, Иван он больше служака, как я. Тихий, спокойный, не лез никогда особо никуда. Верный был.

— А где же он был, когда я в Москву входил? — Заинтересовался я.

— Почем я знаю. Но я бы на его месте бежал. Да и на месте Шуйской, Скуратовой тоже. — Он нахмурился, задумался. — Думаю я, в Туле она или в Твери. Скорее даже второе. Там земли лично ее, не Шуйского. И. Ну сам подумай, где укрываться женщине? Там, где только ее люди, где самые верные ей. Она вокруг себя не так много силы собрать может. Так?

— Так. А Шуйский младший стало быть в Туле?

Репнин пожал плечами.

Все становилось только глубже и сложнее. Все эти взаимоотношения, кто кому кем приходится. Кто на кого какие обиды помнит и отомстить хочет. Шуйские же, по факту, могли мстить Деметриусу за то, что тот со своими людьми семью их родича жестоко казнил. Кто их поймет. С одной стороны так бывает, что за власть брат брата режет, а бывает что мстит обидчикам рода. И женщина вполне могла стоять за всем этим, подговаривать. А яд? Почему Скопин не мил именно ей стал? Или поставил ее Мстиславский? Но почему?

Пока мы говорили, примчался вестовой к Репнину, привстал на стременах, поклонился, ждал когда спросим.

— Ну чего? — Мотнул князь. — Узнал?

— Да. Еще весной в Тверь отправил Скопин, царство ему небесное, Хованского Ивана Андреевича.

— Вот как! А я-то думаю, думаю и вспомнить не могу. А род — то знакомый. Мы же с Хованским из Пскова. Он же с нами идет. — Усмехнулся князь.

А я задумался — хорошо это или плохо. Получится ли так, как вышло с Валуевыми, где один родич, поняв что второй за нас воюет, решил служить сразу верой и правдой. Но, узнать бы надо кто они друг другу и в каких взаимоотношениях.

Москва. Кремль. Подвалы, застенки.

Григорий вздохнул в своей манере. Голова болела, гудела, устал он невероятно. Да и не только за сегодня. Вообще накопилось — то немало за последние дни. А тут. Земский Собор выбил все силы из него словно палицей его отходили в самой лютой сече, а потом еще из стремян словно вылетел и пронес его конь по полю.