Богдан нахмурился, но кивнул.

— Заседать здесь будем. — Я махнул рукой. — Пантелей и Абдулла знают французский очень плохо, да и доверяю я им, как самому себе.

Все остальные вышли, мы остались совсем малым кругом, ждали двух пленных шведов.

— Зачем нам Кнут Ханд и Йоханнес Ботвиди? — Удивленно спросил Оксеншерна. — Они же заговорщики.

— Не думаю. — Покачал я головой. — Первый, отважный, фанатичный служака. Густаву Адольфу нужны надежные люди.

— Ты готов простить его, он же…

— Да, он и его люди убили моих людей и это… — Я сцепил зубы. — Это тяжелый проступок и грех. Но. Но. — Повторил многозначительно. — Тот, кто ощущает себя обманутым, будет верен человеку, открывшему ему правду и указавшему на ложь. Он возненавидит лжеца. Особенно, если этот лжец воспользовался им, как доверившимся. Особенно, если обманутый религиозен. Ведь такой обман, это самый страшный грех, не так ли?

— Мудро. — Пожевал губами Оксеншерна. — А пастор?

— Он такой же обманутый, как и солдат. И, возможно, он что-то знает. Повесить их мы всегда успеем, не так ли? — Я посмотрел в глаза Густаву Адольфу, и тот кивнул.

М-да, а кровожадности в нем побольше чем во мне, это уж точно. Все же для меня жизнь человека, особенно русского, стоила довольно много. А вот для них, людей семнадцатого века, несколько меньше. Надо привыкнуть это учитывать.

Удивленные шведы были приведены достаточно быстро, усажены за стол, и я проговорил на французском:

— Пожалуй всем нам стоит послушать Густава Габбильсона. И понять, что нам с этим делать. Подчеркиваю нам, потому что это коснулось и моей России, Московского царства. Нам. — Я обвел их всех взглядом и уставился на замершего слева от меня старика. Тот вроде более-менее собрался и был готов говорить.

Принц сидел справа и ощущал себя явно не в своей тарелке, он привык сидеть во главе, но сейчас приходилось мириться с некоторыми особенностями положения.

— Итак. — Оксеншерна тяжело вздохнул. — Все мы. — Покосился на меня, усмехнулся, видимо что-то в его голове никак не складывалось по моей персоне, никак он не мог понять, примириться с этим, и всячески транслировал. Повторил. — Все мы знаем, что зреет война. Большая, страшная, кровопролитная. И пойдет она не только за ресурсы, но и за души. Мы… Мы давно воюем с османами, но там. Там мы слишком разные. А здесь война будет идти среди таких же как мы, людей Европы. Из-за чего? Из-за веры. Католический лагерь, за которым стоят Габсбурги австрийские и испанские, немецкие княжества, их часть и в какой-то степени Речь Посполитая.

Хорошо что я не позвал Сапегу на этот разговор. А ведь были мысли. Сейчас же выходило, что я присутствую при объяснении основных идей тридцатилетней войны. И говорит об этом человек верный тем, кто противостоит католикам. Верный, но опасающийся, внезапно осознавший, что за этим противостоянием стоит еще что-то. Возможно нечто большее. Мистика.

Тем временем Габбильсон продолжал:

— С другой стороны северные немецкие княжества Бранденбург, Саксония, другие. Дания, мы, Швеция, Голландская республика. Скорее всего еще и Чехия. Франция и Англия пока стоят в стороне и выбирают. И скорее всего, когда мы измотаем себя в этом ужасном противостоянии, они нанесут свой удар. А может. Может быть они погрязнут во внутренних распрях, потому что если у нас, например победила реформация, то во Франции и Англии, несмотря на гонения, все еще не решено до конца. Это мое мнение. Мнение старика, прожившего много лет.

Он перевел дыхание, задумался и продолжил:

— Я в какой-то степени являюсь одним из людей, пытающихся перетянуть на нашу сторону, сторону реформации, больше союзников. — При этих словах Густав Адольф вскинул бровь. — Я… Через моих людей я связался с Игорем Васильевичем несколько ранее. Да! — Он повысил голос. — Я не придал сразу большого значения этому, потому что Московское царство, как мне казалось, это во-первых… — Он кашлянул, и я уверен был, что подавил тем самым в себе желание сказать «варвары». — Это дальний от центра конфликта регион, это раз. Они иной веры и спор между реформаторами и латинянами им не близок. Ортодоксальные взгляды, пришедшие к ним из Константинополя от ромеев, нам не очень ясны. Хотя… Хотя мы все христиане.

— Да, и по-хорошему нам бы стоило подумать о том, как противостоять всеми вместе Османской угрозе. — Проговорил я спокойно.

— Ты не понимаешь, Игорь Васильевич. — Вздохнул Оксеншерна.

Проблема была в том, что я понимал и хотел как раз чтобы он высказал свое мнение, что не заставило себя ждать.

— Наши противоречия очень сильны. Мы как два брата, очень злых друг на друга и не понимающих почему мы так похожи, но смотрим на мир совсем по разному. Мы делим наследство старой Европы, дом, мельницу, осла… — Он усмехнулся. — Даже кота, доставшегося нам от отца. Мы младший брат и не понимаем, какого… Господь Иисус. Мы же здесь все, ну явно кроме Игоря Васильевича. Все понимаем о чем я говорю. Это священная война. И мы должны в ней победить, отстоять свое право на существование.

— И? — Густав Адольф нахмурился. — Мои учителя говорили об этом, зачем… Зачем это все повторять сейчас. Думаю, мы все это знаем.

— Все, да не всё. Игорь Васильевич сегодня дал мне невероятное озарение. — Оксеншерна кивнул мне. — Пугающе странное озарение, мой принц. Даже нет, мой король. Потому что… Господь свидетель, только король может повести нас вперед в той ситуации, которая складывается, и только он может дать нам сил.

— Ты говоришь загадками.

— Да, мой король. Мы пришли к выводу, что Магнус Браге предал вас.

— Да. Это так. — Он глянул на Йоханнеса Ботвиди и Кнута Ханда. — Они в какой-то мере тоже. Зачем они здесь?

— Игорь Васильевич же пояснил. Они обмануты. И, услышав то что я скажу, возможно. Возможно они станут нашими отважными союзниками.

— Говори, Оксеншерна, не тяни. — Подтолкнул я его к самому главному.

— Дело в том, что конфликт, война. Они носят не только обычный подтекст, с чего я и начал, но и битву за души людей, за их умы. Я пытался собрать войско, я работал над этим… — Брови старика сдвинулись. — Долго, думаю лет двадцать. Вначале неосознанно, но потом со все большим пониманием и стремлением. Но есть люди, которые, пока такие как я готовились к войне на земле… Они готовились к войне за умы, за мысли.

— Я не понимаю.

— Поясню на примере с братьями. По сложившимся устоям старший брат получает все, а младший… Младший идет бродяжничать по миру с котом.

— Да. Именно поэтому я принц и я стану королем. — Он ощерился и выдал зло, поглядывая на двух заговорщиков. — Если, конечно, буду жить.

— Да мой король, конечно, поэтому я и привел пример с братьями, потому что он для вас очень показателен. — Оксеншерна набрал в грудь побольше воздуха и продолжил. — Но, что если, предположим. Кто-то скажет, что наследство должно передаваться не по старшинству, а скажем… Скажем по цвету глаз, длине волос, или что более логично, по учености, силе, умению говорить?

— Бред. — Мотнул головой принц.

— Да. Но есть люди, говорящие именно так. Мой король. — Я видел, что лицо принца меняется и становится из просто одушевленного в озлобленное и яростное. Еще бы, речь шла о том, чтобы отстранить его от власти. Оксеншерна отлично манипулировал на близких и понятных мотивах.

— Так вот, мой король. Пока я и такие как я пытались сделать младшего брата сильнее, сделать его таким, чтобы старший брат увидел в нем равного себе и не полез в драку, некоторые люди, именующие себя мудрецами, и… Я думаю, действительно являющиеся такими. — Как хитро разделил-то. — Они выдумывали идею того, почему наследие старой Европы нужно делить иначе. И что такие как мы, придерживающиеся идеи реформаторства, не младшие братья, а… Более умные и прозорливые братья, которым должно достаться все.

Кажется до принца начало доходить.

— Но… — Протянул он. — А что если это действительно так? Ведь мои учителя… Я учился у самых лучших людей. Юхан Буреус, Юхан Шютте, Мориц Оранский.