— Государь. Как же они все… Как же тебе в ноги. Я не ждал. Чудо прямо.

Глянул на него, плечами пожал:

— Главное, чтобы дурь из башки своей повыбили. Псков, часть Московского царства, часть России. Как и Новгород. Нам чужих земель особливо не надобно, нам свое оборонить, удержать и отстроить. — Усмехнулся. — Свое, где русские люди жили.

Богдан закивал, и мы двинулись малым отрядом с самой верхушкой псковских людей говорить и бумагу составлять, а также ждать результата действия моих двух тысяч в слободке, где обитал Трепач. Уверен что столько людей там так все перевернут, мало не покажется.

Москва. Кремль. Грановитая палата.

На выступлении Воротынского и ответной речи патриарха Гермогена накал прений как-то поутих. Внезапно это было, потому что изначально казалось Григорию, что вот-вот, и люди собравшиеся за сабли схватятся. Там, откуда он родом, такое случалось, хоть и не часто. Но там люди не такого высокого полета были, да и их самих не около сотни обычно собиралось, а с десяток, порешать что-то важное.

Вроде бы первый день позади. Народ, сидящий за столами, еще вкушал яства, но шума и гама уже как такового не было. Расходиться пока не собирались. Пошли малые переговоры, без шума и гама, а больше хитростью. Каждая партия обдумывала, какой стратегии дальше придерживаться, что говорить и как на основной части Собора отстаивать своих кандидатов. И получалось, что основной кандидат, предложенный Воротынским, Иван Симеонович, сын или якобы сын, тут пока не ясно, и надо бы потребовать доказательств хоть каких-то, Симеона Бекбулатовича, человека которого сам Иван Великий, Грозный назначал на царствование, пока сам отсутствовал. И супруга его, кровей знатных, Мстиславская.

Как только так вышло, что сам Иван Федорович связан был с Игорем Васильевичем, а не с этим Иваном? Отчего его на царство не двигал? Может думал, что лях Владислав надежнее будет, поскольку католик.

Как их… Эти… Иезуиты, вот. Может такой у главного еретика и отступника от веры, а еще и отравителя, план был. Кто разберет.

— Игорь Васильевич разберет. — Вздохнул и ответил сам себе Тарарыков.

Ему очень не хватало молодого боярина, воеводы, инфанта, государя. Он бы решил тут все быстро, хорошо и на удивление, скорее всего, малой кровью. А он сам, да что он, бумажки ему бы перекладывать, считать, писать, учитывать. Он зверь, что во всех этих стопках разбирается. Как оказалось.

Вновь вздохнул бывший подьячий и решил, скрепя сердце, двинуться поговорить с Романовым. Тот как раз со своими людьми о чем-то говорить закончил, к казакам пару человек отправил, переглянулся с Гермогеном. Но тот после выступления, неспешно как-то, говоря то с одними, то с другими, кивая им наставительно, двигался в сторону двери.

Все на сегодня заканчивалось, старик явно устал, осунулся. Хотя он действительно потратил много сил. Остановил распрю боярскую, выкликнул имя претендента, а это много чего стоит.

Филарет приметил что Тарарыков идет к нему, поднялся, двинулся навстречу. Их глаза встретились. Угрюм и серьезен был бывший воровской патриарх. Не улыбнулся хитрой улыбкой, не сморщился, все же Тарарыков был ниже его по лестничному праву, примерно как земля для неба, или даже для солнца.

Замерли они друг напротив друга. Несколько мгновений никто не говорил ничего, но первым все же не выдержал Григорий. Поклонился в знак уважения. Никак он от этого избавиться не мог, и когда за одним столом они сидели еще при Игоре Васильевиче, тяжко было ему против бояр да князей сидеть. Где он, человек служилый с Поля, а где они, предки которых Московское царство поднимали и создавали, стояли столетиями за него.

— Как же так?.. Как же так? Отец Филарет? — Слова подобрать было сложно, но как-то нашлась в нем еще крупица злости.

Романов дернул головой, исказил рот в недовольной усмешке.

— Думаешь. — Начал он тихо и медленно. — Думаешь я хотел этого?

— Так зачем? Если не хотел. — Тарарыков в своей манере тяжело вздохнул и обреченно глаза опустил. — Ты же за Игоря сам был и говорил. И при нем. И потом. И… И там в приказах, в хоромах, где мы обсуждали… Ты же слышал все. И…

— В том — то и дело, что слышал, Григорий Неуступыч. Неужто не понимаешь?

— Я. — Злость накатывала на Тарарыкова. Опять он, маленький человек, пытается что-то доказать людям большим, сильно большим. Так же они ходили с Болотниковым, пытались объяснить князьям да боярам, что помимо них на Руси еще люди есть. И за пределами ее тоже православных в достатке. Казаки те же, их же когда мир ни во что не ставит, нуль, пустое место. Донцы, молодцы, как война так нужны, как татары идут, так помогайте, станьте щитом. А как им помочь, то что? Воли нет, земли нет, помощи нет. Живи как знаешь.

Сейчас Тарарыков чувствовал себя не только обманутым, но и униженным. И не только его поставили на место, обманули и обхитрили, а получается в его лице самого Игоря. А это совсем иное дело.

— Что молчишь да вздыхаешь, Григорий Неуступыч? Я — то как раз потому, что слышал все, это и сделал. — Пожал плечами Романов.

— Да я понимаю. Вместо того, чтобы за Игоря встать…

— Ты ничего не понял. — Усмехнулся он. — Григорий Неуступыч, я же для вас, для Игоря Васильевича это все. — Голос его был тихим настолько, что слышать его мог только сам бывший подьячий.

Но он не хотел в сказанное верить и мотнул головой.

— Так выкрикнул бы его. Почему отец Гермоген смог. А ты, кто обещал ему…

— Обещал… — Протянул Романов. — Воротынский даже бумагу подписал, я же видел ее, и ты видел. А вон, даже от писаного отказывается.

— Так ты с ним? — Григорий подавил желание развернуться и уйти.

— Избави бог. — Проговорил Филарет опять же тихо. — Избави бог с ним. Ты же слышал, ты видел. Я уж думал, он сейчас меня ножом при всех пырнет. Какая злость, ты погляди.

— Был бы я на его месте… — Григорий остановился, не стал договаривать. Мотнул головой, вскинул руку, махнул ею, мол, да пропади оно все пропадом.

— Ты, Григорий Неуступыч, ничего не понимаешь. — Покачал головой и вновь повторил это Романов. — Я только лучше вам сделал. Игорю Васильевичу. Боюсь теперь. Ой боюсь за сына. Как бы ядом его не напоили люди Воротынского, или не сделали иного какого зла.

— Так ты с ним сговорись. — Пожал Неуступыч плечами.

Он смотрел на Филарета и думал, может правда что-то здесь нечисто или… Или Романов хочет обмануть его, человека в политике не смыслевшего. А лицо того даже как-то малость подобрело и внезапно повеселело.

— Григорий Неуступыч. — Странно, Романов постоянно говорил не только имя, но и отчество. Это шутка какая-то или игра? Тарарыков же был настолько для бывшего воровского патриарха низок по статусу, что вполне мог говорить «Э. Гришка, подь сюды, вали отседа» и в том же духе, но из раза в раз говорил так, а не иначе.

Уловка. Не иначе. — Все это обдумывал своей усталой, тяжелой и начинающей болеть, головой Тарарыков.

— Григорий Неуступыч. — Повторил он, уставившись прямо глаза в глаза. — А знаешь что. А наори ты на меня и пошли лесом.

— Я? — Зло процедил Тарарыков. — Да я… Я бы тебе…

— Морду набил бы? — Усмехнулся Романов. — Ну давай. Только в нос не надо, сломаешь еще.

— Ты… Ты меня зачем? Я же…

— Давай. Не держи в себе. Ну наори ты. — Он повысил голос. — Ты мне что, пес, указывать будешь? Кого выкрикивать? А?

Слова прозвучали странно, как-то неожиданно, и Тарарыков даже опешил, побледнел.

— Да ты! — Начал было он.

— Что! Решил, раз тебя тут Игорь твой поставил, то что? Все! Все можно! И землю делить и нас, бояр родовитых! Строить! — Романов обвел рукой собравшуюся охрану, скривил лицо. — Собратья… — Хмыкнул, показал явное пренебрежение. — Кому вы собратья, мне? Да я лучше за Воротынского мальчишку голосовать буду, чем за вас. Казаки, однодворцы, да вы… Ты писать — то хоть умеешь, а? Считать до десяти?

Лицо Романова исказила довольная усмешка, он видел что Григорий начинал закипать.