— Плохо, — ответил Вацек. — очень плохо. Схватки внезапно начались, а она дома с мальчишками. До двери не смогла дойти. Хорошо старший, Сашка, позвонил мне на работу, сказал, что маме плохо. Я скорую вызвал, сам сразу домой. Пока доехал, её уже увезли сюда. Сейчас спасают…

— Кого? Мать или ребенка? — уточнил «деликатный» Лёва.

Вацлав тяжело опустился на ближайший стул, как-то весь поник и закрыл лицо руками. Я посмотрел на Лёву и постучал кулаком себе по лбу, дядя Ёся одновременно со мной покрутил пальцем у виска. Лёва ойкнул, приложил ладонь ко рту.

— Давно здесь? — спросил я.

— Уже четвертый час, — Капуста посмотрел на часы, — нет, уже пятый час.

Мы переглянулись.

— Михалыч, ты езжай. Зинаида Ованесовна, вы тоже. С вашим давлением надо отдыхать больше. Заодно за мальчишками присмотрите, ладно?

Наша прима начала спорить, но я резко сказал:

— Это приказ.

Когда Михалыч под руку увел Зинаиду, мы уселись рядом с Вацлавом. Стулья были узкими, и Лёва Зайцев устроился на двух сразу. Возился, пытаясь усесться поудобнее, но в результате стулья заскользили по мокрому полу и разъехались. Он грохнулся, опрокинул стeлья, задел ногой ведро с водой, ведро покатилось по полу, оставляя за собой широкий хвост грязной воды.

— Ах ты хулиган! — и санитарка, выжимавшая тряпку, этой самой тряпкой и огрела Лёву.

— Клоун, — покачал головой Иосиф Самуилович.

Каждый раз, когда открывалась дверь в отделение, мы с надеждой смотрели, кто выйдет. Время для всех нас тянулось медленно-медленно, занят был только куплетист. Он, под руководством санитарки, принес ведро свежей воды и теперь перемывал пол.

— Тщательнее, тщательнее, — делая ударение в слове на первом слоге, поучала санитарка. — Да куда ты тряпку выкручиваешь через руку? Покойника, что ли, мыть собрался?

Открылась дверь родильного отделения и на пороге появился доктор. Белый халат забрызган кровью, лицо бледное, усталое. Вацлав вскочил, кровь отхлынула от его лица, он выдохнул:

— Доктор… — и больше ничего спросить не смог.

— Не волнуйтесь, папаша, всё с вашей женой в порядке, ответил акушер.

— Да она ему не жена, — влез с уточнением Лёва Зайцев, а я обратил внимание на то, что Капуста не стал поправлять доктора.

Взгляд, полный возмущения, которым он одарил Лёву, я тоже заметил. Ой, не кончится добром эта история!

— Роды были сложные, открылось сильное кровотечение, но сейчас ваша жена в порядке, — сообщил человек в белом халате.

Он снял очки, протер их салфеткой, снова водрузил на нос.

— А кто?.. Сын? Дочь? — Вацлав улыбался, второй раз на моей памяти.

— Девочка. Слабенькая, недоношенной родилась. Но жизнь её тоже вне опасности, — он быстро повернулся к нам спиной и потянул дверь на себя.

— Доктор, а можно её увидеть? — кинулся за ним всегда сдержанный и собранный Вацлав.

— Ну что вы, папаша! — врач на секунду остановился, всё еще держась за ручку двери. — Вот выпишут, и увидите — и супругу свою, и дочку.

И он ушел.

Вацлава повело, он ступил шаг, нога подвернулась, трость со звоном упала на пол. Я кинулся к нему, подставил плечо, с другой стороны друга поддержал Лёва Зайцев. Санитарка куда-то убежала и вернулась через минуту с тёмной бутылочкой нашатырного спирта.

— Суньте ему под нос, быстро очухается, — проворчала она. — Какие папаши сейчас пошли нежные. Война идет, а он тут в обморок грохнуться собрался. Это не та больница, милок, где мужчин пользуют.

— Ничего, ничего, я в порядке, — пробормотал Вацлав, отшатываясь от резкого запаха нашатыря. — Просто дежурство сложное было, на ногах. Потом такая новость.

— Михалыч уехал, пойдем, мы тебя до дома проводим, — предложил я.

— Мальчишки у Лёвы дома, забрать надо, — тут же спохватился Вацек.

— И что с ними будет? Подумаешь, пару новых французских слов выучат, — Лева ухмыльнулся. — Мама сама не отдаст их, пока Зоя в больнице. Тебе завтра на службу, с кем детей оставишь?

— Тоже верно, таки дети в хорошем доме, под присмотром хорошей женщины, чтобы её арфе всегда быть настроенной, — вставил свои пять копеек дядя Ёся.

— Кстати, Иосиф Самуилович, мама просила пианино посмотреть, что-то ей звук не нравится, — Зайцев открыл дверь.

Уборщица тут же закричала:

— Эй, а кто полы домывать будет?

Он вздрогнул, бросил ненавидящий взгляд на тряпку и быстро выскочил за дверь.

Они с Иосифом Самуиловичем ушли. Я, поддерживая Вацлава, пошел с ним.

— Как Зоя дочку хочет назвать? — спросил, стараясь отвлечь товарища от тяжелых дум.

— Не знаю. Сына хотела Сергеем назвать — в честь отца. А вот про дочку даже не думала, она почему-то была уверена, что мальчик родится, — ответил Капуста.

Мы потихоньку дошли до его дома, я помог подняться на этаж и, видя, что Капуста едва передвигает ногами и при каждом шаге морщится от боли, предложил:

— Ты не против, если мы у тебя чая попьем?

— Заходи, — коротко бросил Вацлав.

Он прошел в свою комнату, рухнул на диван и со стоном вытянул ноги. Потом задрал штанины, отстегнул один протез, следом другой и откинулся на подушку.

— Ты прости, Николай, хозяин из меня так себе, — извинился Капуста.

— Ничего, я сам за собой поухаживаю, и за тобой заодно. Ты когда последний раз ел? — вопрос попал в точку.

Капуста нахмурился и растерянно ответил:

— Не помню. Кажется, вчера перед работой Зоя кормила.

На кухне я обнаружил на столе несколько рисунков. Поверх каких-то записей разноцветными карандашами детское творчество.

Видимо, рисовал старший: кривые дома, самолеты, похожие на мух, нечто, отдаленно напоминающее помесь коровы с крокодилом, с пятью ногами и тремя хвостами. Рисунки младшего были простой мазней карандашами, Сережа просто черкал разными цветами. Обратил внимание, что цвета малыш подбирал целенаправленно, тон за тоном. Похоже, что у него сильно развито цветоопределение. Надо будет сказать Зойке, чтобы поощряла занятия рисованием.

Но вот на чём они рисовали…

Кое-где из-под рисунков проступали буквы и я, прочитав, сел на стул и задумался: что делать — сказать Вацлаву или нет? Дети рисовали на листах, видимо, выдранных из его дневника.

«Я не знаю, как сказать Зое, что её муж погиб, и что у меня лежит его похоронка. Каждый раз хочу сказать, но вижу в её глазах радость, слышу её смех — и молчу. Мне привычно молчать. Сама мысль о том, что причиню Зое боль своими словами, приводит меня в уныние», — было написано тем же ровным почерком, что и «письма Сереги Иванова».

Теперь понятно, почему Зое вдруг стало плохо. Писатель, твою дивизию! В уныние он впадает, как же! Он из этого уныния и не выпадает никогда.

Я собрал рисунки со стола, свернул их трубочкой и сунул в карман. Решил сначала посоветоваться с Иосифом Самуиловичем. Зоя их, наверняка, видела, а Вацлаву на сегодня хватило переживаний.

Открыл холодильник (дядя Ёся подсуетился, достал где-то списанный ХТЗ-120). В холодильнике нашел хлеб, так же на средней полке стояла кастрюля с супом. Рядом в мисочке мелко нарезанная зелень. Видимо, Зоя собиралась кормить мальчишек, когда её скрутило.

Достал, открыл крышку, глянул. Обычная похлебка, кажется, с вяленым мясом дяди Патвакана, картошка, какая-то крупа. Выглядело не очень аппетитно, но подумал: «Ладно, еда — и еда». Поставил на плиту разогревать. Скоро принес в комнату Вацлава две тарелки, одну поставил рядом с ним, на стол.

Вацлав первые две ложки съел нехотя, но — голод не тётка, он вошел во квкус и быстро опустошил тарелку.

— Коля, если не трудно, принеси добавки, — попросил Вацек, немного смущаясь. — Так-то я сам, но сегодня культи распухли, — он зачем-то начал оправдываться, но я отмахнулся:

— Да ладно тебе! Что, не понимаю, что ли?

Когда поужинали, я убрал со стола, вымыл посуду и засобирался уходить.

— Ты дверь захлопнешь? — слабо попросил Вацлав.