Я дал ему фляжку с водой. Мальчик сделал глоток, больше пролив на гимнастерку.

— Когда мы на фронт поедем? — всхлипывая, спросил он и посмотрел на меня с таким ужасом в глазах, что я потерял дар речи. — Я на фронт хочу, подальше отсюда. Меня убить обещали.

Мы с Михалычем переглянулись, он снова потянулся за монтировкой.

— рассказывай все, — потребовал я.

Он отрицательно мотнул рыжими лохмами и совсем замкнулся.

— Да нам что, каждое слово из тебя вытрясать? А еще говорил, что героем хочешь стать, на фронт хочешь. И как тебе верить? А на фронте ты что, тоже товарищам соврешь? Там, дружок, у лжи цена высокая — жизнь людей, которые рядом с тобой, которые тебе доверяют, которые за тебя свою жизнь отдадут.

Уши Баранкина были по цвету похожи на спелую малину. «Может, подумалось мне, — совесть у мальчишки проснется?»…

— Поехали. Покажу, — вдруг серьезно, по взрослому, сказал он и добавил:

— Убьют — так убьют, сколько бегать можно.

— Ну убить-то мы тебя не дадим, — нахмурился Михалыч. — А вот куда поехали и что покажешь, лучше объясни сразу.

— Поехали, покажу, где жил, — он смотрел на свои сапоги, не смея поднять глаз. — И метрика у меня есть, но её в милиции забрали.

Я кивнул Михалычу, он сел на водительское место, Петька устроился рядом. Он показывал направление:

— Прямо. Вон за тем домом через проулок и к вокзалу. На Каланчевку.

На Комсомольской площади всегда многолюдно. Народу у трех вокзалов достаточно, и всевозможной шантрапы, к сожалению, тоже. Во все времена. В той моей жизни тоже здесь можно было потерять чемодан, потерять кошелек, да и самому потеряться.

Фасад Комсомольской площади выглядит красиво, торжественно, даже не смотря на военные годы. Но стоит зайти чуть дальше, туда, где начинаются Красносельские улицы, и будто оказываешься совсем в другом городе. Старые рабочие бараки, постройки еще дореволюционных годов, непонятные халупы — все это прорезали многочисленные железнодорожные пути, где-то пустые, где-то забитые вагонами, по каким-то неслись составы и эшелоны. Подъездные пути Московских предприятий были проложены здесь же.

За аккуратным и даже торжественным рядом сталинок начинался настоящий хаос, переходящий в откровенные трущобы. А «Каланчовкой» всё это называли по привычке, оставшейся еще с дореволюционных времен, раньше Комсомольская площадь называлась Каланчевской площадью.

— Михалыч, останови где-нибудь, где народу поменьше, — попросил я водителя.

Михалыч проехал арку в одном из домов и остановился во дворе.

Я уселся рядом с нашим юным другом и попросил:

— Петя, рассказывай, как на духу.

— А что рассказывать? У меня отец на заводе работал, мастером. Мамка там же. Там авария случилась, и начальник свалил всё на моего папку. Разбираться не стали, арестовали сразу. Я потом подслушал, как мамка с соседкой разговаривали, по пятьдесят восьмой статье его посадили. После за мамку взялись, но она умерла раньше. Меня в милицию привезли, хотели в детский дом оформить. Метрика у них там была, там и осталась.

— А ты? — Михалыч слушал мальчишку, высунувшись из кабины.

И водитель, и дядя Ёся сочувствовали пацану, это было написано на их лицах.

— А что я? Я в туалет отпросился, а там форточка открыта. Я так-то ростом не маленький для своих годов, но в плечах узкий и тонкий. Пролез. Сбежал, короче. Не, а что мне в детдоме делать? Решил, что на фронт пойду.

— Со шпаной как связался? — направил разговор в нужное русло.

— Это они со мной связались. Иду, есть хочется… А я возле эшелонов крутился, там солдат на фронт отправляют. Ну и подошли ко мне трое, — он шмыгнул носом и потер скулу, видимо, вспоминая ту встречу, — а там, неподалеку, пацаны постарше в карты играли. Ну они за меня вступились. Кипятка налили, хлеба дали. Потом с ними в карты играл…

Уши рыжего беспризорника снова стали малиновыми, он вообще очень легко краснел. Его белокожая физиономия становилась похожа на свеклу. Я уже давно отметил интересную градацию: сначала у Петьки краснели уши, а лицо бледнело, весь красным становился чуть позже — когда эмоции достигали пика. Сейчас он просто полыхал, скорее всего, от злости и, подозреваю, что злился на себя.

— Так-то я не маленький, понимаю, что к чему, но там они меня в два кона обставили по-полной. Долг такой получился, что ни в жисть не отработать… — он насупился, замолчал.

— Отрабатывать на квартирных кражах заставляли? — спросил Михалыч. — Поди по форточкам лазать пришлось?

— Угу. Пришлось. Но я сбежал от них, не стал воровать. У меня отец коммунистом был, я — пионером. Пока шли к их дому, я увидел эшелон, ну и туда. В пустой вагон забился, а там погрузка — красноармейцы на фронт ехали. Так у пехотинцев и оказался, в стрелковом полке, в разведбатальоне.

— А потом особист… — кивнул я.

— Угу, — снова промычал Петька. — Чтоб ему сдохнуть.

— Ой-вэй, мальчик, нельзя желать смерти людям! — воскликнул Иосиф Самуилович.

— Он не «люди», — тут же возразил наш «рыжик», — он гад настоящий. Такие страсти рассказывал, такое обещал, пока в Москву вез. Каждый день по нескольку раз расписывал, как меня расстреливать будут, а потом начинал рассказывать, что если не расстреляют. То из меня в детском доме будут человека делать. Всё добивался, чтобы я признал, что я шпион и сын врага народа.

— И куда он тебя привез? — спросил его.

— В Москву, говорил же, — он снова шмыгнул носом.

— Это понятно. В Москве куда он тебя привёз? — уточнил я.

— Сюда, на вокзал. Тут я от него и улизнул… А что, места знакомые, он тут ничего не знает, а мне каждый переулок, каждая щель знакома. А потом вы знаете — то в церкви питался, то песни пел, люди подкармливали, а потом вот вы меня нашли, — он замолчал, угрюмо насупившись, потом поднял взгляд и посмотрел на меня:

— Прогоните теперь? Или в детдом сдадите? Только я все равно убегу оттуда. Я от милиции ушел, от шпаны ушел, я даже от особиста ушел, а уж из детдома вообще легко убегу!

— Дуралей рыжий, — я обнял мальчишку за плечи, — тоже мне, «колобок» нашелся. Поехали в то отделение милиции, где твоя метрика осталась. Заберем и уже спокойно оформим тебя к нам и на довольствие поставим. Михалыч, — обратился я к водителю, — давай сначала в МУР, к Капусте. Потом с ним уже за документами. У Корзунова, думаю, вопрос уладим.

— Катился Колобок, катился и таки прикатился в агитбригаду, — «резюмировал» дядя Ёся, а Михалыч спросил:

— От нас-то не сбежишь? Смотри у меня, а то командир за тебя поручится.

— Не сбегу, у вас петь можно, и вы на фронт поедете, — он снова шмыгнул носом, хотел привычным движением утереться рукавом, но глянул на новенькую гимнастерку и достал платок. — Тетя Зина дала, а я про него всё время забываю.

— Придется привыкать! — я рассмеялся. — Михалыч, езжай уже к Вацлаву.

Вацлав, к нашему счастью, оказался на месте и, выслушав настоящую историю найденыша, не стал задавать вопросов. В Красносельском отделении милиции Петра Баранкина, оказывается, помнили очень хорошо.

— Получили тогда выговоры, вся смена, — рассказывал молодой милиционер. — Там форточка — во, — он показал руками сантиметров тридцать, и он в неё ужом пролез. Я его тогда в туалет водил, но не стал заходить с ним, думал, решётки на окнах, куда он денется? А меня ведь тогда чуть под трибунал не отдали из-за этого паршивца.

— А вы меня чуть в детдом не сдали, — огрызнулся Петька.

Но вопрос с документами решили, благо, я взял у Корзунова приказ о зачислении Баранкина Петра Петровича в агитбригаду «Огонёк». Ну и корочки работника МУРа, которые предъявил Капуста, тоже сыграли свою роль. К вечеру Петька, как сказали бы в моей прошлой жизни, был полностью социализирован. С каланчевской шпаной, как пообещал Капуста, разберутся без нас.

С легкой руки Иосифа Самуиловича прозвище «Колобок» прилипло к парнишке. Он отзывался, не обижаясь на это.