Я впервые видел Иосифа Самуиловича растерянным.

— Кто ты, дитя мое? — спросил он голосом волка из Красной Шапочки.

— Я — Аврора Масолит! — представилась она, и в голосе звучала такая гордость, что я просто выпал в осадок.

— Мой отец — известный пролетарский поэт Константин Масолит, слыхали о таком? Он погиб в двадцать четвертом году. Так-то он был Масленников, но изменил фамилию. Масолит — это литература массам! А имя у меня, сами понимаете, в честь кого.

— В честь корабля? — устало спросил я.

— В честь утренней зари! — поправила девушка несколько обиженно. — Корабль тоже достойный, с него революция объявилась, но мне не хотелось быть одноименной с кораблем…

— Вот что, утренняя заря, петь будешь или плясать? — прервал её монолог, который грозил стать бесконечным.

— Не, плясать не буду, у меня вон чё! — и она поднесла руку к лицу, а когда разжала ладонь, то перед нами возник круглый стеклянный глаз. — Выпадает, когда пляшу. Один раз так разбился, пришлось новый заказывать. А цвет подходящий подобрать не смогли, теперь вот хожу с разными глазами.

Иосиф Самуилович закрыл лицо ладонями.

— Это таки пи… — вырвалось из-под пальцев.

Я впервые услышал нецензурную брань от этого интеллигентного человека, но понимал его реакцию: стеклянный глаз на ладони — зрелище не для слабонервных.

— Глазик на место поставь, — попросил дядя Ёся сдавленным голосом и я вдруг понял, что он сдерживает смех. — Ой, Боря, ой удружил! Я ему это ой как припомню!

— Петь-то ты хоть умеешь, зорька ты наша алая? — спросил её. — Давай, выйди из образа и исполни что-нибудь душевное.

Она приняла (как она считала) концертную позу, выставив одну ногу вперед, дальше, чем требовалось, а вторую завернула ступней под прямым углом.

— Романс на стихи Александра Сергеевича Пушкина, — объявила она, стараясь говорить в нос и запела:

— Я встретил вас и все былое в отжившем сердце ожило… я вспомнил, вспомнил время золотое и сердцу стало так тепло…

— Спасибо, Аврора! Только это Тютчев написал.

— Ну если вам нравится Тючев, — согласилась она, проглотив в фамилии поэта одну букву «Т», — то пусть будет Тючев. А вообще этот романс Иван Козловский поет, но мне не нравится. Слишком он блеет, прямо как наш козел Гришка. Я лучше пою.

— Действительно, самородок. Специально так не научишь, — дядя Ёся вздохнул. — Если немного обтесать, толк будет. Глубокое контральто, редкий голос. Сейчас многие сетуют, что такой низкий насыщенный, резонирующий регистр встречается очень редко. Но пользоваться девочка своим голосом совершенно не умеет, — заметил он, оценивающе глядя на претендентку.

— Тут вот что еще… нам же нужен кто-то вместо Вацлава, в пару к Леве Зайцеву, куплеты исполнять, — напомнил ему.

— А частушки ты знаешь? — тут же сменил тему Иосиф Самуилович.

— А то! Прорву! — выдала девица с непосредственностью дитя улицы. — Я щас!

Она вскочила за дверь и тут же вернулась с балалайкой в руках. Играла просто виртуозно, заслушаться можно, но вот когда запела, настройщик едва не свалился со стула.

— Я гуляла, я гуляла, и налево, и направо, а чего мне не гулять, все равно же скажут б…ь! — она взвизгнула «Ух!» и тут же запела следующую:

— Как у нашего Никитки хер к ноге примотан ниткой, стоит — матюгается, нога не опускается!

— Все, таки достаточно! — дядя Ёся мелко трясся от смеха.

— Да не, это только начало! Я часами могу частушки петь, — возразила она и снова ударила по струнам.

Не знаю, что бы мы услышали, но дверь в этот момент открылась и в комнату вошел Лева Зайцев.

— О, наконец-то я вас нашел! Все кабинеты обегал, пока сюда не отправили. А это кто у нас тут? — и он посмотрел на кандидатку.

— Я тебе тут не тутка и не туткай больше! — ответила ему девушка, и я с удивлением заметил, как в глазах нашего Левы зажегся неподдельный интерес. — А начнешь подкатывать, так я тебе ух как наваляю! — и сунула парню под нос крепкий кулачок.

— Лева, имею заметить, что бог есть и он таки ответил на твои молитвы, — Иосиф Самуилович похлопал в ладоши и принял окончательное решение:

— Вы будете в нашей агитбригаде тем, кто вы есть! Вы будете звездой! — я не понял, серьезно он это сказал или пошутил, но разбираться не стал — голова гудела, перед глазами мельтешили темные «мушки».

— Лева, ты правильно имел ум подумать и обратить внимание на эту невоспитанную совсем девушку, твои мама и бабушка будут рады превратить этот алмаз в бриллиант, но им будет очень трудно. Очень!

Девушка поняла его слова по-своему:

— Э! Вы чё? Мне еще платить вам? У меня никаких алмазов нет, зубы — и те железные! Мне сказали, здесь кормить будут и зарплата приличная, а так-то я к вам в агитбригаду и не хотела вовсе. Я на фронт хотела, поэтому в Москву и приехала.

— Так пошла бы, если хотела, — проворчал Лева Зайцев.

— Не взяли, — и она повторила трюк с глазом.

Зайцев захохотал.

— Выйдешь за меня замуж? — сразу взял быка за рога.

— А вот это не хочешь? — и Аврора (запомнить бы ещё её фамилию!) сунула ему под нос фигу. — Дулю тебе с маком! Я пока фашистов не победим, замуж не пойду! Только целоваться себе разрешаю.

Теперь уже лицо ладонями закрыл я.

— Может, нам хватит Вовы… и Левы… и нас с вами… — слабо сказал я, повернувшись к Иосифу Самуиловичу. — Зачем усиливать то, чего и так много?

Встал, прошел к дверям и надо же было отключиться прямо рядом с этой невоспитанной девицей? Все поплыло перед глазами, я покачнулся и вдруг ощутил на своих плечах её руки. Куда-то под ребра уперлась балалайка.

— Чё встал столбом, толстый⁈ — закричала она. — Вишь, человеку плохо!

Дальше урывками приходил в сознание.

Потолки ЦДРИ надо мной…

Улица, гудки клаксонов, трамвайные звонки…

Наш автобус, ругается Михалыч…

Запах лекарства, белая занавеска на окне…

Врач, медсестра со шприцем…

И Нагибин на соседней больничной койке.

Лицо появилось в мути беспамятства и я не сразу узнал Нагибина.

— Ну что, герой? Очнулся? — спросил он.

Я не ответил. Повернул голову, увидел на тумбочке графин с водой. Сел, налил полный стакан и выпил — жадно, залпом. Налил еще, но пил уже медленно, короткими глотками.

Оглядел палату. Тут, похоже, раньше была какая-то подсобка: узкая длинная комнатка, помещаются две кровати и тумбочка между ними — впритык. У дверей еще одна кровать, пустая. Окошко небольшое, задернуто плотной занавеской. У двери рогатая вешалка, на которой болтается пижамная куртка.

Заметив мой взгляд, Нагибин, кивнув на пустую кровать, сообщил:

— Ночью вынесли, в морг наверное. Совсем тяжелый был человечек… — он говорил о смерти человека, но тон был язвительный, улыбочка — циничной. — У них тут очередной аврал — раненых привезли, и много. Немцы, похоже, опять поперли. А меня, представляешь, к тебе сиделкой приставили. Сутки вокруг тебя тут прыгал, так что теперь ты мой должник.

— Подушкой не придушил — и за то спасибо, — ответил ему, откидываясь к стене.

Закрыл глаза: смотреть на соседа по палате не хотелось, разговаривать с ним тем более никакого желания не было. Нагибина это не смутило, и он продолжал говорить:

— Я здесь так же, как ты оказался: доставили в приемный покой с тяжелыми осложнениями после контузии, — он прошел мимо, задев мою ногу.

Я глянул на него сквозь ресницы: Нагибин двигался уверенно, движения четкие, никаких признаков контузии.

— А нас с тобой тут сейчас обследуют, потом будут решать, что делать дальше. Ты, смотрю, совсем огурцом, даже румянец появился. А был бледный, как поганка, вот прямо по цвету, как побелка… ты к стене зря прислонился, испачкаешь пижаму известкой. Тут недавно, видимо, побелили. Раньше здесь какое-то хозяйственное помещение было, но дефицит свободного места сыграл нам на руку — в других палатах набито по двадцать и больше человек. Так что у нас почти что курорт, — и он снова хохотнул.