— Николай, а что ты о Вове вообще знаешь? Почему Корзунов так о нем печется?

Спросить у Корзунова о Вове я не смог, не до того было. Виктор Иванович вызвал меня после обеда. Когда я вошел, он был злой, как чёрт.

— Шестаков, ты не можешь без фокусов? — заорал он, едва увидев меня. — Ну почему доносы на тебя сыпятся, как из рога изобилия?

— Вы спросите тех, кто пишет, — я пожал плечами. — Я-то тут каким боком виноват?

— Ты не причем? — он бросил на стол папку, развязал тесемки и достал официальный, отпечатанный на машинке документ с печатью и подписью. — Это доклад особиста о пареньке, которого обнаружили у пехотинцев. Он прибился к разведчикам. Документов у мальчишки нет, кто он такой — неизвестно, и вот здесь, — он поднял бумажку от особиста и потряс ею перед моим лицом, — здесь, Николай, четко написано подозрение работника особого отдела о том, что мальчик может быть заброшен к нам немцами для дальнейшей разведки и вредительской деятельности.

— Таких «разведчиков» вдоль линии фронта в каждой сгоревшей деревне. Вадим Иванович, мальчик — сирота. Находился в одном из детских домов Москвы. Отстал от своих, не попал в эвакуацию.

— Хорошо, тогда объясни мне, как доклад особиста оказался приложен к доносу? Даже не донос, а сигнал, от неравнодушных граждан. Почитай, — и он протянул мне другой лист.

Я прочел пару абзацев и усмехнулся: узнаваемо.

— Это Юрий Нагибин писал, скорее всего, под диктовку своей мамы, — отдал бумагу обратно.

— И что же от тебя хотели Нагибины? — Корзунов вдруг успокоился, уселся на стул и строго глянул, ожидая ответа.

Мне скрывать было нечего, и я ответил, как есть:

— Требовали, чтобы я взял Нагибина соавтором. Я отказался.

— Понятно. И что теперь делать будем с твоим бродяжкой? — он потер руками глаза.

— А что делать? Принять в бригаду, поставить на довольствие. Голос у него невероятный, в коллектив впишется… Уже вписался.

— Ладно, метрики, так понимаю, у него нет?

Я кивнул.

— Хорошо, под мою ответственность. Сколько лет мальчику? — он посмотрел на меня.

— С его слов тринадцать. Но выглядит старше.

— Я займусь этим. Пока документы ему не сделаем, будете выступать в Москве. Недолго, сейчас все быстро работают, не думаю, что с бумагами будут проволочки. Как зовут мальчишку?

— Баранкин Петр Петрович, — ответил я, Корзунов записал.

Когда вернулся в общежитие, Петя уже красовался в новенькой, с иголочки, форме — как раз по его размеру. На ногах поскрипывали сапоги, уже начищенные до блеска, в комнате пахло сапожным кремом. Рыжие лохсы были аккуратно подстрижены, на макушке сидела пилотка с красной звездой. Сам Петя с тихим восторгом любовался собой в зеркало. Потом повернулся к нам и прошептал:

— Спасибо! Теперь я настоящий боец Красной Армии.

— Подожди пока, настоящим будешь, когда тебе документы сделают. Давай-ка с тобой разучим песню. Если сегодня выучишь, завтра споешь на концерте в госпитале.

Разучивали не долго, мальчишка схватывал все на лету, у него был абсолютный слух и хорошая память.

— Пока одной песни хватит. К зрителям тебе таки не привыкать? Все-таки уже пел для людей, — дядя Ёся стоял у стола, собирая сумку. — Давайте поднимайтесь, нас сегодня в гости пригласили.

Я посмотрел на него вопросительно, Иосиф Самуилович ответил:

— Пока ты в Главполитуправлении огребался, заезжал Вацлав. Таки мы сегодня идем на чай, Зоя соскучилась, да и я нашу девочку хочу проведать, — и настройщик вздохнул.

Он складывал в холщовую сумку сахар, три плитки шоколада — видимо, из Вовиного «подарка». Зинаида Ованесовна добавила из своих запасов сыр, связку вяленого мяса и какие-то национальные сладости, я даже не понял, что это такое.

Посмотрев на меня, на Петьку, на Вову, певица что-то сказала на армянском и улыбнулась. Отсыпала нам по горстке каких-то белых комочков. Попробовал — очень вкусно, это оказался арахис в какой-то твердой и хрустящей глазури. Было сладко и вкусно.

К Зое ввалились полным составом. Лева уже был в гостях, возился с мальчишками. Зоя, кругленькая, похожая на маленькую уточку, прошла на кухню. Зинаида тут же ринулась ей помогать, а мы уселись в гостиной — с Капустой и Левой Зайцевым.

— Ну, знакомьтесь, это наш новый певец — Петр Баранкин, — представил я вчерашнего беспризорника.

Петя смущенно улыбнулся и тут же переключился на мальчишек. Те привычно оседлали Вову и все вместе «ускакали» в детскую. Скоро на столе появилась сдоба, чай и разговор за столом вертелся вокруг последних сводок Информбюро.

— Ой, а я же вам не читала последние Сережины письма! — воскликнула Зоя. — Я сейчас, — и она, с трудом встав с кресла, подошла к серванту.

Достала оттуда стопку писем, села на прежнее место и начала читать.

— Здравствуй моя милая жена, моя Зоенька, — начала она и голос её дрогнул, но не заплакала, хотя глаза застлали слезы, — пишу тебе письмо в перерыве между вылетами. Вспоминаю тебя, твое красивое лицо, твои ясные глаза и не понимаю, за что мне такое счастье? Когда лечу в бой, я ставлю перед собой твою фотографию, и воюю за тебя. За нашу Родину тоже, но за тебя — в первую очередь! — Зоя всхлипнула. — Дорогая моя, любимая жена, ты главное, дождись! Я вернусь к тебе, я буду жить назло всем врагам! Только для того, чтобы снова взглянуть в твои синие глаза, снова обнять тебя, прижать к своей груди. Иногда ночью мне снится твой запах и я просыпаюсь от неуловимого аромата сирени, к которому привык, когда находился рядом с тобой, и без которого не могу привыкнуть жить здесь. Твой Серега Иванов, с большой любовью к тебе, моя Зоенька.

Она отложила письмо и тихо сказала:

— Я дождусь его. Я дождусь дня, когда он вернется. Я так его люблю, — она улыбнулась и вдруг замерла.

Лицо будущей матери осветила тёплая улыбка, она приложила руку к животу и прошептала:

— Пинается.

Иосиф Самуилович подскочил к ней, протянул ладонь.

— Можно? — спросил он.

Зоя молча взяла его руку, положила на свой живот и с улыбкой сказала:

— Чувствуете, дядя Ёся?

— Ой-вэй! Таки футболист родится, чтобы ему всегда быть здоровеньким! — воскликнул настройщик. — Я ему мяч подарю, чтобы такой удар таки не пропадал бесплатно!

Капуста молча собрал со стола посуду, понес на кухню. Я собрал блюдца и пошел следом.

— Вацек, когда ты ей скажешь? — тихо, почти шепотом, произнес я. — Ведь чем дольше ты молчишь, тем хуже будет потом.

— А как⁈ — воскликнул он. — Как я ей скажу? Она живет этими письмами, она ждет их, она их перечитывает с утра, перечитывает перед сном, читает эти письма соседкам. Как я ей скажу, Николай, что её муж погиб почти полгода назад⁈

— Тихо ты, услышат, — положил руку ему на плечо, успокаивая. — Ты пишешь письма даже не влюбленного, а бесконечно любящего человека.

— И что? Пусть хоть так, хоть в письмах, будет в моей жизни счастье, — ответил Капуста.

Его лицо на миг стало одновременно и скорбным, и светлым, на тонких губах мелькнула улыбка, сделав поляка почти красивым.

Я сменил тему:

— Вацлав, у меня к тебе просьба. Мальчишка, что с нами пришел, пока без документов, но вроде обещали выправить. Он упомянул, что отец его сидит. Можно как-то узнать, кто он, где сидит и за что? Реальный это человек, или очередная сказка сироты?

— Быстро не обещаю, но сделаю. Но по первому впечатлению, парень настоящий. Нет в нем ушлости, хитрости, гнили, — ответил Капуста. — Не похож он на тот контингент, с которым мне, как оперу, приходится ежедневно сталкиваться, — он покрутил кран, потрогал рукой воду и вымыл первую чашку.

Я взял полотенце, вытер посудину, поставил на стол.

— Тебе виднее… — начал было я, но спохватился:

— Постой, как оперативным работником? Тебя же, вроде, следователем в МУР взяли?

— Ты ошибся, — Вацлав равнодушно пожал плечами. — Оперативным сотрудником, — уточнил еще раз, подавая мне следующую чистую чашку.