— Погано, Галю… — с фрикативным «Г».

Вот у меня на душе было так же — погано. Будто прилипла чужая мерзость ичужая беспринципность…

Утром проснулся от скрипа соседней кровати. Нагибин уже одевался. Сидя боком к окну, он натягивал носок и шевелил пальцами внутри, разглаживая складку. На спинке кровати висело мокрое полотенце. Успел уже умыться: волосы мокрые, по шее, за ворот пижамы, сбегает капля воды.

Увидев, что я открыл глаза, он улыбнулся и сообщил:

— Я на комиссию! Пожелай удачи.

— К черту, — лениво ответил ему.

— Вот именно туда мне бы не хотелось, — хохотнул он и, шутовски поклонившись, вышел из палаты.

Я еще полежал. Сегодня голова почти не кружилась, но вставать не хотелось. Услышал, как в коридоре катят тележку. Видимо, на повороте колесо застряло — послышался звук резкого толчка, негромкое женское ругательство, затем дребезжание возобновилось. В палату вошла санитарка, толкая перед собой тележку, заставленную тарелками. Она поставила две порции каши на тумбочку, налила в стаканы чай, потом накрыла каждый стакан куском серого хлеба.

— А где второй? — спросила, скорее, для порядка.

— У врачей, — ответил ей.

— Значит, будет кашу холодной есть, — проворчала она и вернулась в коридор, к своей тележке.

Я умылся, потом с удовольствием съел ячневую кашу. Чай был жидким, но сладким. Выпил прежде, чем заглянул в забытый вчера гостинец — отвлекла мама Юрия Нагибина. В бумажном пакете обнаружил яблоки, шоколадку и шмат сала. Шоколадку решил отдать Вове, когда вернусь в общежитие, а вот яблоко съел с удовольствием.

Нагибин вернулся через час, довольный и раздосадованный одновременно.

— Ты представляешь, — начал он, похохатывая, — покрутился голым перед врачами, на более близкое знакомство с моим тренированным телом они не посягали. Потом быстро прошел ушника, прочел самую мелкую строчку в глазном кабинете. Когда невропатолог стукнул меня по колену молотком, шустро дернул ногой. Потом коснулся носа указательным пальцем. Прошел всех врачей и уже хотел вернуться к военкому, но меня туда не пустили. Велели ждать в коридоре. Ждал около часа. Не скучал, — он говорил с удовольствием, и то, что я никак не участвовал в разговоре, его совсем не смущало, — я представлял картины своего романтического будущего. О, оно у меня будет красивым!.. А потом меня позвали в канцелярию и прыщавый писарь вручил мне это, — и он сунул мне в руки бумагу.

— Что это? — спросил, не читая.

— Белый билет. Но мама перестаралась, статья — восемь А. Психушная.

Пахнуло Швейком, но меня эта ассоциация не развеселила.

— Я здоров, как бык, лыжник, значкист ГТО второй степени, — Нагибин продолжал перечислять свои «заслуги перед Родиной». — Никакой анкеты я не заполнял, и тут меня настиг второй сокрушительный, даже нокаутирующий удар: я не гожусь для службы в армии даже в качестве пушечного мяса. Пусть мама и позаботилась о том, чтобы я остался в Москве, но все-таки обидно. Дорогая родина дважды показала мне зад и отныне я исключаю её из своих расчетов… — он плюхнулся на кровать, закинул ноги на железную спинку, руку согнул и задвинул за голову. — И вот теперь у меня моральная дилемма: я не могу жить с клеймом неполноценности, не хочу быть изгоем, но и на фронт не хочу. Там все очень грязно, очень грубо и очень неуютно. Что ж, решил я, буду полезен Родине, но немного в другом качестве — на идеологическом, так сказать, фронте.

Он еще что-то говорил, самодовольно и с удовольствием, но я не слушал. Встал с кровати, взял пакет с гостинцами, в который вчера даже не заглянул, помешала «Нагайна» — Ксения Нагибина, и вышел. Даже просто находиться на одной территории с этим лощеным прохвостом было мерзко.

Выписка не заняла много времени, хотя врач поначалу настаивал на том, чтобы я еще хотя бы пару дней провел под его присмотром. Клятвенно заверил его, что перевязку есть кому сделать, и что чувствую себя вполне нормально. Пообещал, что неделю не возьму в руки инструмент, и что никакой игры на аккордеоне не будет до конца месяца.

— Вы поймите, юноша, — сказал врач, который по сути был моложе меня — настоящего, — вы были в одной секунде от гангрены. И скажите спасибо, что вас быстро доставили к нам. Могли бы лишиться руки. Так что риск представляете, понимаете его, и выписываю вас под вашу ответственность.

— Спасибо, доктор, — просто ответил ему.

— Было б за что, — буркнул он и тут же переключился на вошедшую в ординаторскую медсестру.

В общежитие шел медленно, смотрел по сторонам. Москва почти мирная, если не обращать внимания на заклеенные крест-накрест стекла окон. Навстречу попалась стайка девочек. Они что-то увлеченно обсуждали, размахивая руками. Пара мамочек в придорожном сквере, сидели на скамейках покачивая коляски. Прозвенел трамвай, проехал мимо, громыхая колесами по рельсам.

Обычная жизнь, почти мирная, если бы не большое количество людей в военной форме на улицах.

У меня из головы не выходил Нагибин, то и дело представлялась его довольная физиономия. Он лицемерно сетовал на то, что поставили «психическую» статью, но радовался белому билету вполне искренне.

«Цирк уродов», — так он назвал моих друзей. Вова — он вряд ли до конца понимает, что такое война, но он знает, что такое Родина. Вацлав Капуста — человек без ног. Сердечник Лёва Зайцев. Зинаида Ованесовна с жесточайшей гипертонией. Сейчас вот в нашей команде появилась «зорька ясная» — одноглазая Аврора. И старик Хазе, светлая ему память, отдавший жизнь за то, чтобы дети успели уехать.

У них даже мысли не возникало о том, чтобы не идти на фронт. Не петь перед бойцами. Да что говорить, даже Гоша-хороший больше патриот своей Родины, чем Нагибин.

И матери такие разные. Зинаида Ованесовна покупает сыну самолет, чтобы он воевал. А Ксения Нагибина делает все, чтобы её сына на фронт не отправили.

Подопнул ногой камешек, проследил за ним глазами…

Камень докатился до чьих-то штиблет и, стукнувшись, отлетел в сторону.

— Коля, а я собрался к тебе в больницу бежать! С новостью! — воскликнул Иосиф Самуилович. — Такая новость, такая новость! Будем выступать… ты не можешь даже представить, перед кем!

— Любите вы делать интригу из ничего, Иосиф Самуилович. Говорите уже, где будет концерт? — я прислонился к перилам, снова почувствовав приступ слабости.

— Будем петь для командиров Генерального штаба! Ты можешь себе представить, это же мозг армии! Но репертуар, как сказала Капитолина из Главреперткома, она лично просеет через… цитирую: «мелкую ситу».

«Мелкую ситу» коричневая Капитолина устроила нам где-то через неделю, раньше я категорически отказался к ней идти, сославшись на плохое самочувствие.

Всю неделю провалялся на кровати. Концерты моя бригада давала в Москве, без меня справлялись, в госпиталях их ждали с нетерпением и всегда принимали тепло. Но всю эту неделю я с тоской вспоминал Зинаиду Ованесовну, её кавказское достоинство и немногословие. Зорька ясная, занявшая место примы за ширмой, не затыкалась ни на минуту.

Она поскандалила с Егорычем, когда тот ткнул её носом в плиту.

— Зорька, если уж угваздала, так будь добра, почисти за собой, — попросил он её.

— Я Аврора! Сколько можно говорить: Аврора-Аврора-Аврора! — закричала наша новая певица и, сжав кулаки, пошла на коменданта.

Василий Егорыч растерялся. Он бы осадил мужика, справился бы с крупным жильцом, успокоил бы буяна, но вот что делать с девицей, видимо, не знал.

Я встал между ними.

— Аврора, быстро тряпку в зубы и чтобы плита блестела, — и я бросил ей тряпку.

— Слушаюсь, товарищ командир! — девчонка прищелкнула пятками и поднесла руку к несуществующей фуражке — прямо с тряпкой.

— К пустой голове рука не прикладывается, — сказал я и, бросив взгляд на веник в углу, напомнил:

— Потом выметешь всю шелуху от семечек, и здесь, и в комнате у нас, и в коридоре.

— И на лестнице, — добавил комендант. — Николай, ты бы изъял у неё семечки, ну невозможно уже. Уборщица жалуется, сказала, что трепки задаст, если ещё раз увидит.