— Мамка говорила, пусть хоть горшком зовут, лишь бы в печку не ставили, — смеялся он.

Петя вообще оказался беззлобным, легким ребенком. Подростковая ершистость, конечно, иногда прорывалась, но всегда как реакция на несправедливость. Например, когда уборщица начинала зря отчитывать его за мусор на лестнице, или Василий Егорович принимался выяснять, не лазал ли Петька на его склад.

В Главполитуправлении вопрос с его продовольственным аттестатом решили быстро — с метриками в руках вопросов вообще не возникло. Кстати, про возраст мальчик слегка приврал, ему, оказывается, только восьмого июня исполнилось одиннадцать лет.

— Так ты у нас совсем клоп? — по-доброму пошутил Михалыч.

— Какой я тебе клоп⁈ — тут же ощетинился Петька. — Смотри, у меня рост как у большого уже! Я выше дяди Ёси!

— Таки да, имею заметить, что мальчик до войны хорошо кушал и поэтому хорошо рос, — согласился с ним Иосиф Самуилович. — Только расти надо не в одну длину, но и в ширину иногда. Ты ешь, — и подкладывал ему добавки.

Мальчишка в нашей агитбригаде пришелся, что называется, ко двору. Зинаида Ованесовна выплескивала на него всю свою любовь к сыну, отвлекаясь от переживаний за Ашота. Вова, тот вообще всех людей любил, а уж в лице Петьки получил постоянного партнера для игры в дурака. Играли, по настоянию Вовы, на конфеты. Я обратил внимание, что Петя проигрывает, но когда спросил его об этом, мальчишка ответил:

— Он же маленький. Если останется без конфеты — расстроится.

Мальчик мне решительно нравился, в нем был стержень. Михалыч стал приезжать чаще, а не только для того, чтобы отвезти нас на очередной концерт. Забирал мальчишку в гараж, иногда просто катал по Москве и тогда Петька, вернувшись, рассказывал, захлебываясь от восторга:

— Дядя Миша мне порулить давал! Я даже сам вел автобус, целых сто метров!

Он вообще впитывал всё новое, как губка, хватался за все инструменты, требовал, чтобы научили. Я потихоньку учил играть его на аккордеоне, лишним точно не будет. Дядя Ёся занялся с мальчишкой нотной грамотой и сольфеджио. Он даже притащил метроном из своей мастерской в консерватории. На гитаре мальчик уже умел играть — немного, «дворовые» три аккорда. Но балалайка, за которой так и не вернулась Аврора, стала для него просто подарком. Он осваивал её с таким пылом, что порой приходилось отбирать инструмент.

— Ты пальцы-то береги, — говорил ему. — Доигрался уже до волдырей.

— А хозяйка не придет отбирать балалайку? — как-то спросил он, когда мы возвращались с концерта.

— Хозяйка балалайки теперь на другом «инструменте» играет, — дядя Ёся иронично усмехнулся, чем вызвал гневную реакцию нашей примы.

— Иосиф Самуилович, не надо пошлить! Здесь ребенок, а вы такие вещи говорите? — отчитала его Зинаида Ованесовна.

— А что я, таки сказал неправду? — возразил настройщик.

— Правду, — заржал в кабине Михалыч, — чистую правду! И ведь как хорошо она этим «инструментом» владеет! Абакумов, после того, как месяц назад увез Аврору с концерта, неделю на работу опаздывал. Найти нигде не могли, всё отмазывался, что оперативной работой с секретными сотрудниками занимается. Но наши-то в гараже знают, что это за «сотрудники».

— Еще один пошляк, — удрученно констатировала Зинаида Ованесовна. — Пойдем к Вове, — и увлекла мальчика в задний отсек, к столу.

— И что, она до сих пор с ним? — глухим голосом поинтересовался Лева Зайцев.

— А то? Говорят, Абакумов с женой разводится. Татьяна Смирнова с ним давно жила, с тридцатого года, все его похождения прощала, глаза на всех его баб закрывала. А вот Зорьку нашу Ясную простить не смогла, особенно, когда он на развод подал.

— Мне Мехлис рассказывал, что три Андрюши… — он заметил непонимающий взгляд Лёвы, который старался показать, что ему не интересно, но сам ловил каждое слово, и объяснил:

— Андреев Андрей Анреевич, он у нас начальник Комиссии партийного контроля. Так вот, жена Абакумова написала туда жалобу на мужа.

— Ого! И что? — Михалыч даже остановил автобус, высунувшись из кабины.

— Андреев сам такие вопросы решать не может, он пошел с этой жалобой к самому Сталину. Думали, тут начнется… А Сталин сказал: «Война идет, а вы тут в грязном белье копаетесь. Пусть разводится, пусть женится, лишь бы делу не мешало». Ну, Андреев так и передал, мол, Сталин разрешил. И всё, эта таки очень невоспитанная девушка теперь занимает очень хорошее положение. Я был приглашен к двоюродной сестре своей жены, и таки имею вам заметить, что обтесать это «бревно» до Буратины у Абакумова не получилось.

— Ты Аврору бревном назвал⁈ Зря, Ёся, совсем зря, — захохотал Михалыч и вернулся к рулю.

— Иосиф Самуилович, а как дела у Мехлиса? — я сменил тему разговора.

— Таки имею заметить, что товарищ Сталин Льва Захаровича любит. Он отправляет его формировать шестую армию, которая защищает подступы к Воронежу.

— Москва — Воронеж, хрен догонишь, а догонишь — хрен возьмёшь, — проворчал Лева Зайцев. — Нам еще долго в Москве сидеть?

— В августе еще несколько концертов, потом, как сказал Корзунов, мы поедем вот как раз к Воронежу. Так что, Иосиф Самуилович, есть шанс, что увидитесь со своим другом, — сказал я.

— Ой-вэй, да он в Москве бывает чаще, чем в Воронеже, — ответил дядя Ёся. — В воскресенье нас к Лёне Утесову пригласили, там встретимся. Таки да, что забыл сообщить… — он развернулся на сиденье вполоборота, посмотрел на меня с пока непонятным торжеством, но не утерпел и тут же продолжил:

— Ты тоже приглашен. И надо будет нашего мальчика взять.

— Которого из них? — я обернулся и посмотрел в конец автобуса, где Вова с Петькой играли в камень-ножницы-бумага.

— Петю. И, имею заметить, что таки надо быть обязательно. Будут очень серьезные люди на обеде, хотя посмотреть на него. Так что поедем на дачу к Утесову, на Николину гору.

Я усмехнулся: мечта мамы Нагибина — дача на Николиной горе. Надеюсь, её самой там не будет.

На этой неделе помимо госпиталей, предстояло принять участие в большом концерте, который должен состояться в субботу, в Центральном доме культуры железнодорожников. Лазарь Васильевич Каганович, нарком путей сообщения, хоть и сажал людей за малейшую провинность, но для своих работников ничего не жалел. Сейчас, в военное время, работа на железной дороге была мечтой многих. Это и усиленный паёк, и полное государственное обеспечение, и лучшие больницы Москвы. Насколько я помнил, именно с Кагановича пошло то, что Железнодорожные больницы стали лучшими в Советском Союзе.

Уже было известно, что с нами будет выступать детский хор и еще несколько пионерских коллективов. Директор Центрального дома культуры Железнодорожников специально позвонил Корзунову и попросил, чтобы репертуар был рассчитан на детскую публику.

— Счастливые часов не наблюдают, — заметил Иосиф Самуилович после разговора с директором.

— почему счастливые? — я не понял его метафору.

— Часов не наблюдает, — рассердился Иосиф Самуилович, — вот почему. За четыре дня ему подготовить новую программу — это таки немыслимо! И потом, кто у нас будет петь детские песни? Только ты и Петя. Я уже со своим голосом никак не спою, а уж Лева Зайцев с куплетами тем более. Не будет же он «Сизого голубочка» для ребятишек исполнять? А Вова? Ну таки про баню рассказывать детям — дурной тон.

— Не бойся, дядь Ёсь, придумаем что-нибудь.

Репертуар нашего Пети ограничивался пока только песней «Крейсер Аврора». Подумав об этом, я сразу вспомнил нашу предыдущую певицу и поморщился: ассоциации самые нехорошие.

— Нас пригласили потому, что часть хора в эвакуации, в Новосибирске, — тем временем продолжил Иосиф Самуилович. — Как сказал директор дома культуры, требуется дополнить. Таки что еще имею заметить, что сам хор относится к Дому детей железнодорожников, но это уже бюрократия.

Репетировали с Петей мы в актовом зале общежития, обычно позно вечером — после ужина. Получалось два-три часа перед сном, едва хватало, чтобы распеться. И старались петь тихо, чтобы не будить жильцов. Первую песню Петька выучил махом, она ему просто очень понравилась. Уже во вторник он спел её чисто, без ошибок, и слова не забывал, а вот со второй случился затык.