— Не учи ученого, — ответил мальчик и вышел на сцену.
Когда он запел, в зале стихли все звуки:
— Остался дом за дымкою степною, не скоро я вернусь к нему обратно Ты только будь, пожалуйста, со мною, товарищ Правда, товарищ Правда! Ты только будь, пожалуйста, со мною, товарищ Пра-а-авда!
Он пел, а я представлял Павку Корчагина, в буденовке с красной звездой, с шашкой наголо, на коне. Конкин сыграл так, что в памяти всех, кто смотрел этот фильм, навсегда остался Павкой Корчагиным — единственным, неповторённым никем.
— Я всё смогу, я клятвы не нарушу. Своим дыханьем землю обогрею, ты только прикажи — и я не струшу, товарищ Время. Товарищ Время! Ты только прикажи и я не струшу, товариш Вре-е-емя!
Мне «Товарищ Время» приказало жить здесь и сейчас, и я не струшу, я проживу эту жизнь и пойму, почему именно я. Или не пойму… Но не струшу!
— Я снова поднимаюсь по тревоге, и снова бой, такой, что пулям тесно. Ты только не взорвись на полдороге, товарищ Сердце, товарищ Сердце! Ты только не взорвись на полдороге, товарищ Се-е-ердце!
Я будто выпал из реальности, был одновременно во всех советских фильмах о Революции и о Великой Отечественной Войне. Вот Глеб Жеглов и Володя Шарапов после окончания этой войны борются с преступностью; вот Штирлец и его семнадцать мгновений весны, каждое — как последнее; вот Нонна Мордюкова в роли комиссара, оставляет новорожденного сына чужим людям, евреям, чтобы пойти со своим полком в атаку, с наганом в руке, в цепи, потому что она — Комиссар!
— В большом дыму и полночи, и полдни, а я хочу от дыма их избавить, ты только всё, пожалуйста, запомни, товарищ Память, товарищ Память!
А мне вдруг стало так горько: ведь в будущем люди забудут, отчаялись и забудут, как в революции и войне «закалялась сталь» советского народа…
— Ты только всё пожалуйста запомни, товарищ Па-а-амять!
Зал просто взорвался: аплодисменты, крики. На сцену взобрались железнодорожники и военные, присутствующие на концерте. Нашего маленького певца качали, потом обнимали, благодарили.
За кулисы он ушел нескоро, с полными руками цветов. Глаза нашего Колобка сияли, сам он просто светился.
— Я тут часто мимо ходил, но даже не мечтал, что петь буду здесь, со сцены, — выпалил он и вдруг ткнулся мне в плечо и заплакал.
— Спасибо… — едва слышно прошептал мальчик.
— Тихо, тихо, сынок, — успокаивал его совсем по-стариковски, не думая, как выгляжу со стороны. — Ты огонь и воду прошел, остались медные трубы.
А на сцене Вова отбивал чечетку. С таким азартом, с таким огнем, что работник сцены, смотревший концерт из-за кулис, испугался:
— От ведь что творит! Проломит сцену, как есть, проломит!
Сцена выдержала и чечетку, и пляски профессионального коллектива из этого же дома культуры, и гимнастические номера акробатической секции.
Потом Зинаида Ованесвна смела новую песню, её мы с ней разучили тоже специально для этого концерта. Наша прима сегодня была одета просто — обычное платье, на плечах Павлово-Посадский платок.
— На плече твоем до зари лежать, о любви шептать ночью вешнею. Сыновей рожать, дочерей рожать, исполнять свое дело вечное…
Я аккомпанировал на аккордеоне, тот же, на сцене. Зинаида Ованесовна пела, а я смотрел в зал. У кого-то светлели лица, кто-то из женщин вытирал слезы, а кто-то плакал, совсем не стыдясь этих слез.
— Довоюй, родной! Дотерпи, родной! Не давай вздохнуть злому ворогу! Мы за вас горой, вы за нас стеной, всё у нас с тобой нынче поровну.
Заметил среди зрителей Капитолину Ивановну, она что-то говорила женщине, сидевшей на ряд впереди неё. Когда женщина, с которой беседовала коричневая тётка, повернула лицо к сцене, я едва не присвистнул — и эта кобра здесь! Нагибина слушала внимательно, но на её лице то и дело мелькала кривая улыбка.
— Как мы держимся — у людей спроси. Посчитают пусть люди добрые, сколько баб теперь на большой Руси до замужества стали вдовами.
Женщин среди работников железной дороги было много, некоторые пришли на концерт в спецовках, многие стояли в проходах, в зале яблоку было негде упасть. А мне в глаза всё лезло ухоженное лицо и идеальная, волосок к волоску, прическа Нагибиной. Женщины, для которой война — «мать родна».
— Я бы выпила, да запал не тот, я сплясала бы, да не хочется. Это жизнь идет! И война идет. Неизвестно что раньше кончится…
После неё дядя Ёся, который теперь стал партнёром в песне «Сизый голубочек», смешил зал, очень натурально изображая воинственного дедка. И пел таким голосом, с такой интонацией, что зрители покатывались со смеху. Кто-то с задних рядом очень музыкально, в мотив, свистел.
Когда на сцену снова вышел Петя Баранкин, смех смолк. Юного певца встретили аплодисментами. Мальчик поклонился зрителям, как его научила Зинаида Ованесовна и кивнул мне. Я заиграл родную до боли мелодию.
— Солнечный круг, небо вокруг, это рисунок мальчишки. Нарисовал он на листке и написал в уголке: пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!
Зрители хлопали, Вова стучал на тамтамах.
А Петя пел так, что сердце взлетало вместе с песней, туда, где солнце и небо, где еще жива мама.
— Милый мой друг, добрый мой друг, людям так хочется мира. И в тридцать пять сердце опять не устаёт повторять, — пел мальчик, а я, слушая его ангельский голос, пытался вспомнить песни, которые исполнял Сережа Парамонов.
— Тише солдат, слышишь солдат — люди пугаются взрывов. Тысячи глаз в небо глядят, губы упрямо твердят: пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я.
Припев я пел вместе с мальчиком, а сам думал в это время: «В моём случае „пусть всегда буду я“ исполнилось буквально».
Эта песня завершала концерт. Артисты — не только мы, но и все, кто принимал участие в концерте, вышли на последний поклон.
А когда ехали домой, Петя подсел ко мне и очень серьезно спросил:
— Дядь Коль, а что такое медные трубы?
— Это слава и почести, к которым человек привыкает, а когда эти почести кончаются и слава проходит, человек вдруг обнаруживает, что без них не может. Некоторые даже заболевают, — объяснил я.
— Как алкаши, когда у них выпивки нет? — провел аналогию Петя.
— Таки да, хорошая метафора, — похвалил мальчика Иосиф Самуилович.
— ну что, инструменты забирать не будете? Завтра с утра на вокзал вас отвезу, — спросил Михалыч, остановив автобус у общежития.
— Я свою скрипку из рук не выпускаю, — проворчал Иосиф Самуилович, первым покинув автобус.
Пока мы возились с вещами и реквизитом, Иосиф Самуилович поднялся по ступеням, вошел в двери, но тут же выскочил назад. Лицо его было белым, глаза едва не вылезали из орбит.
— Господи, что еще? — вздохнул Михалыч.
— Зоя! Зоя родила! — выкрикнул Иосиф Самуилович, запрыгивая в автобус. — Василий Егорович сообщил. Вацлав звонил, просил передать.
— Ох! Ей же еще рано! В конце октября только, — воскликнула Зинаида Ованесовна.
— Так, Петя, за Вову сегодня отвечаешь ты. Накорми ужином и проследи, чтобы он не ходил на улицу. Если потеряется, будет очень плохо, — я посмотрел на Иосифа Самуиловича и уточнил:
— В каком она роддоме?
— Гауэрмана, — ответил настройщик.
Я проводил взглядом наших мальчишек (Вову по-другому назвать язык не поворачивался) и попросил Михалыча:
— Подвезете?
Тот молча кивнул.
Роддом находился на Арбате и доехали мы до него быстро. Сразу в риемном покое наткнулись на бледного, взволнованного Вацлава. Он вышагивал от стены к стене, тяжело опираясь на трость.
Санитарка, которая домывала полы в приёмном, встала, оперлась на швабру и заботливо предложила:
— Да вы присядьте уже, папаша. Что вы так волнуетесь? У нас врачи опытные, акушеры тоже. Детские врачи вообще лучшие в мире, — она слегка преувеличивала и, видимо, привычно — сколько таких «папаш» ей пришлось успокаивать?
— Как она? — кинулся к другу Лёва Зайцев.
