— Точно справишься один? Что-то сегодня ты мне очень не нравишься, — всё еще переживал я.
— Всё хорошо, просто после еды в сон клонит… Двое суток не спал… — сонно пробормотал он и отключился, тут же на диване.
Я захлопнул дверь, как просил Капуста, и медленно пошел по улице. Верер был тёплый, спокойный. Воздушных налетов последние две недели не было, и жизнь казалась почти мирной. А думал о том, что решения порой бывают необратимыми, а люди забывают, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Что ждет Вацлава? Что скажет ему Зоя? И надо ли мне было рассказать о своей находке? Детские рисунки просто жгли сквозь ткань форменных брюк.
Вечером застал своих в сборе. Петя с моим баяном сидел у стола и пытался играть гаммы. У него получалось через раз, иногда он сбивался и сердито хмурился, но начинал снова. Вова уже спал, а вот Зинаида Ованесовна сидела рядом с Петей и стучала спицами.
— Что вяжете? — спросил её.
— Зоиной девочке теплые носочки, — на посмотрела на меня, улыбнулась и добавила:
— Из козьей шерсти.
Из-под её спиц выходило что-то пёстрое, яркое, и у меня это никак не ассоциировалось с носками, которые, как я помнил, вяжут вкруговую, пятью спицами.
Дядя Ёся возился у своей тумбочки, спиной к остальным. Подошел к нему и спросил:
— Иосиф Самуилович, можно вас на пару слов?
Он подпрыгнул, резко обернулся и, всплеснув руками, воскликнул:
— Коля, ты имеешь намерение сделать старого еврея заикой, не имея на это никакого права?
Н вышел следом за мной в коридор. Я хотел пройти на кухню, но там слышались голоса, потом грянул смех — кто-то собирался ужинать. И я тут же, у дверей, достал рисунки и отдал их Иосифу Самуиловичу.
— И чье это наскальное творчество? — нахмурился он.
— Мальчишки Капусты рисовали. Но дело не в этом. Они рисовали на листах из его дневника, и там ясно написано, что Серега Иванов погиб, что пришла похоронка и что Вацлав нее знает, как сказать Зое. Подозреваю, что она прочла это. Я хочу спросить совета: надо ли рассказать об этом Вацеку? — для меня это действительно был сложный вопрос, но дядя Ёся аккуратно сложил листочки и, похлопав меня по плечу, покачал головой.
— Если Зоя прочла это, то они поговорят сами. Если не прочла, то лезть в это дело не надо. Они сами разберутся. А это… Это, — он потряс листочками в воздухе, — я сохраню для истории.
И он, вернувшись в комнату, убрал рисунки под обложку своего фотоальбома, к похоронке.
Утром пели на вокзале, прямо на перроне.
— Думал, вы не придете, — воскликнул вчерашний военный, он оказался комиссаром танкового батальона. — Спойте что-нибудь, чтобы мы на фронт ехали под эту песню? Чтобы у бойцов дух поднялся и чтобы прямо у-ух!
— Я знаю, знаю! — почти выкрикнул Петя. — Дядь Коль, а вы это знаете?
Он нагнулся и прошептал мне на ухо название песни.
— Моя любимая. И фильм 'Дети капитана Гранта я ух как люблю! — сказал он и зевнул.
«Нет, всё-таки мальчишке нужна школа, нужен режим дня, нужно высыпать как следует», — снова подумал я и, выждав, пока все успокоятся и наступит некоторая тишина, заиграл.
— А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер! Моря и горы ты обшарил все на свете и все на свете песенки слыхал. Спой нам, ветер, про дикие горы, про глубокие тайны морей, про птичьи разговоры, про синие просторы, про смелых и больших людей!
«Смелые и большие» люди, бойцы Красной Армии, слушали мальчишку и улыбались.
— Кто привык за победу бороться, с вами вместе пускай запоёт. Кто весел — тот смеётся, кто хочет — тот добьётся, кто ищет — тот всегда найдет! — он пел ясно, чисто, радостно, щедро делился со слушателями этой радостью. — А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер! Моря и горы ты обшарил все на свете, и все на свете песенки слыхал. Спой нам ветер про чащи лесные, про звериный запутанный след, про шорохи ночные, про мускулы стальные, про радость боевых побед!
Странно, но я только сейчас понимаю, про что эта, казалось бы легкомысленная, детская песенка. Дети капитана Гранта — вот уж у кого стоит позаимствовать волю к Победе!
— А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер! Моря и горы ты обшарил все на свете и все на свете песенки слыхал! Спой нам, ветер, про славу и смелость, про учёных, героев, бойцов, чтоб сердце загорелось, чтоб каждому хотелось догнать и перегнать отцов!
Боец, которого провожала жена с двумя ребятишками, поднял на руки младшую дочку, сына обнял другой рукой, прижал к себе. Жена прижалась к нему с другого бока и тайком вытирала слёзы.
— А ну-ка песню нам пропой веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер, моря и горы ты обшарил все на свете и все на свете песенки слыхал. Спой нам песню, чтоб в ней заиграли все весенние песни земли, чтоб трубы заиграли, чтоб губы подпевали, чтоб ноги веселей пошли!
— По вагонам! — раздался крик, многократно усиленный мегафоном.
На платформе началось движение, бойцы запрыгивали в теплушки, родственники старались успеть еще раз обнять и поцеловать близких, которые шли на фронт.
И каждый надеялся здесь же, на вокзале, скоро встретить их живыми…
А мы пели. Песню исполняла Зинаида Ованесовна, как всегда «Землянка» собирала слушателей. Потом «оренбургский пуховый платок», потом Лева Зайцев исполнил частушки.
В десять утра вернулись в общежитие. Иосиф Самуилович накормил Петю и забрал с собой.
— Таки в приличные гости мальчик должен пойти в приличном виде, — ответил он Зинаиде Ованесовне, когда та спросила, куда направляются. — сегодня у нас выходной, а мальчика сегодня будут слушать серьезные люди.
Спустя полчаса после того, как они ушли, меня вызвали в Главрепертком. Интересно, коричневая Капитолина совсем не отдыхает, что ли? Или для неё отдых — это вынос мозга людям?
Спустился вниз, когда дежурный передал мне, что звонил Корзунов и приказал явиться в главполитуправление.
«Еще один трудоголик», — подумал я и вздохнул: надеюсь, до вечера освобожусь, потому что на даче Утесова мне надо быть обязательно. Дядя ёся что-то задумал, но кроме того, что будут серьезные люди, и что решится судьба нашего Колобка, я от него так ничего и не добился. Хитрый еврей уходил от ответа и не сказал ничего конкретного.
В Главреперткоме меня ждала целая комиссия, очень напоминающая судилище. Председательствовала Капитолина Ивановна.
— Товарищи, я сегодня выношу на ваше рассмотрение вопиющую ситуацию, которая… ну я даже не знаю, как сказать, может быть заслуживает внимания более компетентных органов? — и она сделала многозначительную паузу, буквально впившись в меня взглядом.
Я сделал невинное лицо и сидел эдаким «мальчиком-одуванчиком» в окружении серых бюрократов: в основном людей старых, с залысинами, в потертых пиджачках. Когда Капитолина заикнулась о «более компетентных органах», я закатил глаза.
— А вы не закатывайте глаза, не закатывайте, и рожи не надо строить уважаемой комиссии! — разозлилась коричневая тетка. — Рожи мы все умеем строить! А вот отвечать за свои слова до сих пор не научились. Объясните нам вот это… — она подняла со стола лист бумаги и прочла:
— «Тише солдат, слышишь солдат — люди пугаются взрывов». Что это означает? Во-первых, почему «солдат», когда у нас везде в уставах закреплено понятие «красноармеец», а на флоте «краснофлотец». Или, если обращение неофициальное, то «боец». Солдат — это в фашистской армии, у них солдаты. Вы что, приравниваете наших бойцов к фашистским «зольдатам»? А ваше вопиющее «люди пугаются взрывов»? Вы что, считаете, что наши советские люди могут испытывать страх перед врагом?
— Управдом — друг человека, — пробормотал я.
— Что? — не расслышала Капитолина.
— Ничего, так, ассоциации, — не стал развивать тему. — Вы продолжайте, Капитолина Ивановна.
Тут взял слово самый пожилой член этой комиссии.
— Ну нет. Николай, не всё так плохо, как нам нарисовала Капитолина Ивановна. Человек вы, как я вижу, молодой, увлекающийся, творческий даже — и это хорошо! Это даже замечательно, но вопрос остаётся открытым: почему вы не приносите нам на проверку и утверждение свои тексты? — члены комиссии зашептались между собой и старичок постучал карандашом по графину. — Прошу внимания, — строго сказал он. — Итак, я считаю, что преждевременно делать какие-то оргвыводы. Капитолина Ивановна, хотя понимаю ваше возмущение, но должен напомнить, что песни Николая Шестакова транслируют по радио на всю страну. И его песни нравятся самому товарищу Сталину. Письма для товарища Шестакова приходят в таком количестве, что радиокомитет выделил специально человека, разбирать их. Вы бы, товарищ Шестаков, выбрали время и сами почитали, что вам пишут, может быть, лично бы и ответили хотя бы на какую-то часть.
