Глава 4

Утром я впервые оставила корзину с покрывалом возле кровати, не пытаясь взять работу с собой на случай ожидания. Руки должны были отдохнуть перед осмотром, но мне непривычно было выходить из дома без вещи, которая объясняла, чем я могу быть полезна. Мэйзи заметила пустое место под моей накидкой, молча поправила застёжку и сунула мне в карман два сухих яблочных ломтика, будто нашла самый простой способ напомнить, что я остаюсь человеком и вне мастерской.

Адриан ждал у кареты вместе с Фенвиком, и по их лицам я поняла, что ночь опять потребовала больше терпения, чем сна. Граф улыбнулся, когда я подошла, но не стал уверять, что чувствует себя прекрасно, а сказал, что боль ослабла после рассвета и сегодня он готов слушать мастеров. Я взяла его левую руку прежде, чем он успел помочь мне подняться, задержала пальцы в своих и ответила, что готовность не обязывает его соглашаться на всё предложенное.

В собрании ящик уже стоял на длинном столе, а рядом с Ривзом ждал дворцовый мастер, с которым Эдит успела познакомиться на прежнем осмотре. Мистер Генри Слоун оказался седым мужчиной с обожжённым большим пальцем и привычкой рассматривать изнанку раньше лицевой стороны. Он попросил меня показать домашний рисунок, затем молча подвинул увеличительное стекло Эдит, и я почувствовала облегчение от того, что никто пока не требовал продемонстрировать дар ради убедительности.

Мы сравнили найденную полосу с остальной работой, и Эдит осторожно показала место соединения, расположенное ниже повреждённого листа. Два конца не следовало связывать между собой, потому что один возвращал напряжение к исходному ряду, а второй оставлял выход силе самого дракона. Я наконец поняла, почему похожие рисунки из бабушкиной тетради не позволяли закончить работу: одинаковый на вид поворот менял направление в зависимости от того, какая нить оставалась свободной.

— Покажите мне этот переход на обычной шерсти, — попросил Слоун, отодвигая подлинник подальше от края. — Я хочу увидеть, что вы понимаете движение рук, а не только узнаёте знакомый рисунок, потому что возле живого носителя времени на догадку может не остаться. Если ошибётесь сейчас, распустите спокойно и начните заново, здесь никто не считает безошибочность условием разрешения учиться.

Я связала короткую пробу, остановилась перед последним поворотом и обнаружила, что по привычке тяну рабочую нить в другую сторону. В груди похолодело, однако Эдит не помогла мне завершить ряд, лишь спросила, какой конец я собираюсь сохранить доступным Адриану. Я распустила три петли, повернула пробу изнанкой к себе и повторила движение, а Слоун поставил возле рисунка маленькую отметку, объяснив, что именно такую остановку хочет увидеть и во время лечения.

После сравнения он согласился, что полный образец позволяет восстановить возвращающий ряд без нового удержания. Но человеческий облик скрывал часть закреплённой в ране петли, а попытка вытянуть её на ощупь могла заставить силу сомкнуться вокруг повреждённого плеча. Поэтому завершающий переход предстояло делать после превращения, когда серебряный след станет виден между чешуйками у основания правого крыла, и при этих словах я невольно посмотрела на Адриана.

— Превращаться придётся мне, и я хочу знать, в какой момент вы остановитесь, — сказал он, не отводя взгляда от мастера. — Я умею принимать драконий облик по своей воле, но рана может изменить то, что происходит после, и мне важно не услышать об этом уже на земле. Пожалуйста, объясните весь порядок, включая возможность отказаться, потому что я не собираюсь доказывать совету здоровье ценой чужой безопасности.

Слоун ответил, что работа начнётся снаружи, на отдельном полотне, которое я смогу оставить, не замыкая соединения на графе. До последнего перехода следовало проверить его состояние, дождаться ясного согласия и только затем направить открытый ряд к месту закрепления. Если боль или истощение усилятся, мы прекратим воздействие, а свободные концы позволят отвести мою нить, сохранив прежнюю рану вместо нового принуждения.

Хоторн принял объяснение после полудня и разрешил лечебную работу в старом королевском карьере за городом, вдали от жилья и дороги. Осмотр назначили на субботу, оставив сегодняшний день для подготовки полотна и отдыха, а Слоуну поручили присутствовать вместе с Эдит и Фенвиком. Адриан попросил не ставить вокруг места удерживающих линий, и председатель согласился после того, как мастер подтвердил, что свободное пространство и предварительная проверка площадки обеспечат нужное расстояние без нового замкнутого устройства.

В мастерскую мы превратили светлую гостиную, где Эдит велела убрать лишний столик и расставить лампы так, чтобы тени не ложились на рабочую руку. Она принесла обычную мягкую шерсть, попросила меня самой выбрать толщину и остановила, когда я потянулась к слишком тонкому мотку ради красивого края. Завтра полотно должно было удерживать направление петель, а не нравиться заказчице, и я взяла ту нить, которую обычно покупала для вещей, предназначенных пережить множество стирок.

Я призналась, что боюсь перепутать концы возле Адриана, и Эдит предложила пришить к краям две обычные цветные метки. Меня почему-то смутило такое простое решение рядом с бабушкиным серебром, но наставница напомнила, что хороший мастер имеет право пользоваться всем, что помогает ему работать верно. Через час на полотне появились синий и белый стежки, а я уже различала переход, не заставляя себя удерживать его в памяти на одном усилии.

После обеда Томас сообщил, что получил письмо из северного гарнизона, куда раньше отправлял запрос о фельдшере Белле. Тот подтверждал, что при первом осмотре после ранения видел серебряный след вокруг канала раны, но присланный позднее помощник мастера назвал его необходимой лечебной основой и запретил извлекать. Беннет забрал письмо для сверки с датами найденной переписки, а я подумала, сколько чужого уверенного знания стояло между Адрианом и возможностью спросить, почему ему не становится легче.

К вечеру я подготовила первые серебряные петли, работая недолго и проверяя после каждого перехода, могу ли без усилия согнуть пальцы. Эдит следила за свободными концами, а я рассказывала ей, как бабушка однажды заставила меня распустить целый край, который я нарочно затянула, чтобы он выглядел аккуратнее. Мы рассмеялись над моей прежней обидой, и тепло в нити перестало казаться силой, которую необходимо призвать величественным молчанием.

Когда серебро начало уходить в следующий ряд, я ощутила знакомый холод возле запястий и остановилась раньше, чем Эдит успела поднять голову. Она проверила работу, помогла уложить полотно в коробку так, чтобы ни один конец не перекрутился, и велела мне больше не открывать её сегодня. От усталости хотелось спорить, потому что незавершённая вещь тревожила сильнее завершённой, но я посмотрела на синие стежки и вспомнила, что утро должно застать меня способной видеть их ясно.

Поздно вечером Адриан постучал в гостиную, где я сидела в мягкой шали и пыталась читать книгу, не понимая ни одной страницы. Он принёс маленькую карту побережья, найденную среди отцовских бумаг, и разложил на столе возле лампы, словно мы наконец могли обсуждать обещанное путешествие. Я спросила, не слишком ли рано выбирать море, а граф ответил, что море не обязано ждать окончания всех наших неприятностей, чтобы существовать в разговоре.

— Здесь есть городок, где продают удивительно скверные шляпы и очень хороший сыр, — сказал он, показывая на крошечную точку возле бухты. — Томас ездил туда с отцом, а я всегда хотел узнать, зачем человеку терпеть одну покупку ради другой, если сыр можно привезти отдельно. Когда поедем, ты выберешь лавки, а я обещаю не превращать каждую прогулку в осмотр твоего дара, потому что у моря, вероятно, найдутся другие способы занять нас до ужина.

Я придвинулась ближе, рассматривала тонкие линии дорог и представляла, как ветер сбивает с Адриана привычную осторожность, а с меня — желание заранее заслужить удачный день. Он спросил, чего мне больше хочется, и я призналась, что увидеть его в небе без страха, что после полёта придётся оттирать кровь с воротника. Адриан долго молчал, затем осторожно поцеловал меня и сказал, что тоже хочет узнать, каким окажется возвращение, если оно наконец будет принадлежать ему.