До королевского приказа я не задумывалась, сколько вещей может потребоваться человеку, чтобы доказать право на собственную жизнь. На столе лежали тетрадь мастера, копии распоряжений покойного графа, записи Фенвика и небольшой свёрток с чёрной нитью, которую нельзя было выбросить, как бы мне этого ни хотелось. Между бумагами поблёскивало моё кольцо, когда я перевязывала очередную папку, и от этого соседства радость помолвки казалась особенно хрупкой.

Адриан вошёл в мастерскую с письмом поверенного и остановился у двери, словно не хотел прибавлять его к уже существующему беспорядку. Он сообщил, что совет принял просьбу назначить слушание после нашего прибытия, а дорога займёт три дня, если дождь не размоет западный тракт. Мы решили выехать в пятницу утром, оставив несколько дней до установленного срока, чтобы никто не мог назвать спешку оправданием нашей неподготовленности.

— Поверенный советует не брать остатки всей рамы, иначе мы будем путешествовать с половиной подвала, — сказал Адриан, положив письмо возле моего локтя. — Каждый узел уже описан и отмечен, а подлинники печатей останутся в отдельном запертом ящике у Томаса. Я надеялся, что первым нашим общим путешествием станет поездка к морю, но, видимо, придётся сначала познакомить вас с людьми, которые умеют превращать даже чужое счастье в заседание.

— Тогда море нам ещё задолжало одно путешествие, и я намерена напомнить ему об этом, — ответила я, отодвигая готовую папку. — А пока объясните, где мы будем жить, потому что во дворце мне наверняка не позволят просто занять комнату возле бельевой и назвать её мастерской. Я хочу взять работу для миссис Хилл, чтобы хотя бы вечером иметь дело с теми петлями, смысл которых мне известен.

Мы остановились на небольшом городском доме Блэквудов, в котором Адриан не бывал после смерти отца. Томас заранее отправил распоряжение приготовить комнаты, а Мэйзи согласилась сопровождать меня после того, как граф предложил ей обычную плату за время поездки. Она сказала, что не позволит мне предстать перед короной в платье с криво застёгнутым воротом, даже если сама корона окажется совершенно равнодушна к воротникам.

В среду я поехала к маме, чтобы наконец показать кольцо при дневном свете и поговорить без посредничества сторожа, писем и Мэйзи. Мама долго держала мою руку, осторожно касаясь маленького камня, а Нед делал вид, будто занят починкой табурета и ничего не слышит. Когда я рассказала о поездке, молоток в его руках замер, и мне стало неловко, словно я уезжала гораздо дальше столицы.

— Я рада за тебя, Эвелин, и не стану превращать тревогу в причину испортить эту радость, — сказала мама, отпуская мои пальцы. — Но прошу, чтобы ты писала о том, что происходит с тобой, а не только о здоровье графа и важности его дела. Твой отец однажды вернулся из города с чужими обязательствами, потому что постеснялся задать лишний вопрос, и я не хочу, чтобы в нашей семье это стало наследством.

Я пообещала писать и рассказала, что Адриан не собирается принимать новое покровительство вместо прежнего. Мама выслушала, затем достала из шкафа бабушкин старый льняной платок и отдала мне, объяснив, что его можно стирать сколько угодно, в отличие от придворных кружев. На самом краю сохранилась крошечная вышивка, но я не стала искать в ней заклятие, потому что иногда подарок должен был оставаться памятью о человеке.

— Если тебе не понравится в столице, ты ведь сможешь вернуться, — спросил Нед, наконец отложив молоток. — Я понимаю, что у графа есть дом, деньги и всякие важные дела, но наша дверь от этого никуда не исчезнет. Только скажи заранее, если понадобятся новые полки для мастерской, потому что я не собираюсь уступать эту работу какому-нибудь городскому столяру.

Я обняла брата и пообещала, что первой поставлю его имя в список мастеров, если открою собственную лавку. Потом мы выпили чай, мама сунула мне в сумку сухие яблоки для дороги, и обычный скрип стула подо мной оказался самым убедительным напоминанием о том, что у меня есть куда вернуться. Уходя, я оглянулась на окно и увидела, как Нед поднял молоток вместо прощального жеста, стараясь не выдать, насколько ему тревожно.

В четверг пришёл ответ Эдит, которая не одобряла поездку в такую погоду, но ещё меньше одобряла попытки разбирать серебряное плетение без человека, понимающего его устройство. Она готовилась выехать следом с рекомендательным письмом Фенвика и просила не соглашаться ни на показ дара, ни на лечебный опыт ради удобства советников. К письму была приложена краткая запись о моей семье и просьба выяснить, сохранились ли в королевском собрании работы Маргарет Харт.

Сам Фенвик решил ехать с нами, потому что записи о состоянии Адриана, по его словам, стоили меньше живого врача, которому можно задавать вопросы. Он осмотрел плечо перед дорогой, убедился, что боль ослабевает, и велел останавливаться чаще, чем требуется лошадям. Миссис Уитмор собрала лекарства, дала Мэйзи список и попросила меня написать после прибытия, не пряча беспокойство за рассуждениями о расписании почты.

Утром в пятницу поместье выглядело неожиданно мирным, словно серых линий никогда не существовало. Холт проверял изгородь, кухонный мальчик нёс воду без страха перед ручками дверей, а у входа пахло хлебом, который миссис Финч положила нам в корзину. Адриан задержался на пороге, посмотрел внутрь дома и только потом сел в карету, словно хотел запомнить возможность уйти, не спрашивая разрешения.

Я устроилась рядом с ним, Мэйзи села напротив, а Фенвик и Томас ехали во второй карете вместе с запертым ящиком. Первые часы дорога почти не отличалась от поездки в Уиллоубрук, однако постепенно знакомые поля сменились широкими пастбищами и станциями, названия которых я слышала впервые. Адриан рассказывал о мельнице, где отец когда-то потерял кошелёк, и мне нравилось, что в его памяти тот мог быть не только человеком, оставившим опасное распоряжение.

— Я всё ещё сержусь на него, — признался граф, когда Мэйзи задремала, укрывшись дорожным пледом. — Иногда вспоминаю, как он учил меня держаться в седле, и на мгновение забываю, что тот же человек решил поручить мою волю Эшфорду. Наверное, мне понадобится время, чтобы перестать выбирать между хорошим отцом и плохим распоряжением, потому что оба воспоминания принадлежат одной жизни.

— Мне кажется, вы можете сохранить уроки верховой езды и всё равно спорить с тем, что он решил за вас, — сказала я, наблюдая, как свет скользит по его левой ладони. — Я люблю бабушку, но теперь знаю, сколько вопросов осталось после неё, и иногда злюсь, что мне приходится узнавать ответы у чужих людей. От этой злости я не перестаю помнить, как она согревала мои руки, когда я впервые пыталась держать спицы.

На первой ночёвке Фенвик настоял на осмотре, а я осталась внизу, заканчивая край детского покрывала. Хозяйка гостиницы спросила, продаю ли я такие вещи, и разговор о шерсти занял больше времени, чем весь наш ужин. Когда Адриан спустился, у меня уже был новый адрес в записной книжке, а у хозяйки — обещание прислать два образца после возвращения.

Мы сидели у почти погасшего камина, пока хозяйка убирала посуду, и впервые за несколько дней я перестала вспоминать королевскую печать при каждом коротком молчании. Адриан спросил, не хочу ли я выйти во двор подышать, и там, возле мокрой изгороди, поцеловал меня так осторожно, будто эта простая близость тоже нуждалась в защите от дороги. Поднимаясь в свою комнату, я уже думала о нём прежде, чем о людях, которые ждали нас в столице.

На третий день над полями появились башни, и я поняла, что никогда ещё не видела столько камня, собранного в одном месте. За городскими воротами карета двигалась медленно между лавками, экипажами и людьми, которые явно не считали наше прибытие важным событием. От этого равнодушия стало легче, пока на повороте к дворцовому кварталу я не заметила чёрную карету с гербом Эшфордов, стоявшую возле высокого дома.