До собрания мы добрались вместе с Беатрис и Беннетом, а леди Уинтер направила своего управляющего как свидетеля передачи. Ривз сверил метки, бирку и старое изображение, затем подтвердил, что завершающий фрагмент принадлежит работе Маргарет Харт и сохранил необходимые свободные концы. Когда крышку ящика закрыли, уже под новой печатью, я почувствовала облегчение, хотя мне всё ещё хотелось просто прижать бабушкину вещь к груди, словно это могло вернуть её саму.
Хоторн принял Беннета ближе к вечеру, и нас пригласили дать пояснения без полного заседания совета. Беатрис повторила историю находки, позволила писцу записать каждое слово и отдельно сказала, что бумаги не были получены от Адриана или от меня. Председатель не обещал немедленного решения, но распорядился проверить счёт, подписи и дату выдачи, а Малкольму направить требование о сохранении всех связанных записей и запрете их уничтожения.
Когда Хоторн спросил, понимает ли Беатрис последствия показаний против отца, она на мгновение повернулась к окну. Я увидела, как дрогнула её щека, и подумала, что сейчас она начнёт объяснять семейные обстоятельства, но Беатрис только попросила прочесть ей записанное перед подписью. Она исправила одно слово, потому что сама не видела передачи денег мастеру, и поставила имя внизу, отказавшись позволить даже нам сделать её рассказ сильнее, чем он был на самом деле.
Мы вышли в коридор уже после того, как зажгли вечерние лампы, и там нас ждал Малкольм. Я не знала, кто предупредил его, но по спокойному лицу поняла, что он успел подготовиться, а по тому, как Беатрис остановилась, — что она готовилась к этому весь день. Адриан шагнул ближе ко мне, Беннет остался возле дочери Эшфорда, и несколько мгновений никто не произносил ни слова, словно коридор оказался слишком узким для привычных угроз.
— Ты должна была поговорить со мной, прежде чем приносить сюда бумаги, которых не понимаешь, — сказал Малкольм, обращаясь только к Беатрис. — Управляющий оставил неразобранные дела, а ты позволила использовать своё любопытство против семьи и человека, который много лет отвечал за твоё благополучие. Поедем домой, там я объясню, зачем хранился образец, и ты сможешь исправить ошибку, пока она не стала публичной.
Беатрис ответила, что спрашивала о футляре дома и получила приказ больше к нему не прикасаться. Она сказала это ровно, но я заметила, что свободная рука дрожит, и леди Уинтер, приехавшая забрать её, без слов встала рядом. Малкольм наконец посмотрел на остальных, задержал взгляд на мне и заметил, что некоторые люди быстро учатся отличать выгодную благодарность от настоящей преданности.
— Я не просила вашу дочь платить за мою помолвку своей жизнью, — сказала я, прежде чем Адриан успел ответить. — Она передала короне вещь из королевского собрания и документы, которые вправе проверить люди, разбирающиеся в их содержании. Если у вас есть другое объяснение, дайте его им, потому что вы сами потребовали проверки, когда считали, что вопросы будут задавать только нам.
Он повернулся к Адриану и напомнил о прежней подписи, словно найденные строки могли отменить её одним появлением. Граф ответил, что согласился на помощь, а найденная переписка касается намеренного сохранения боли до принятия условий, которых он не обещал выполнять. Беннет попросил продолжить разговор письменно через совет, и Малкольм с неожиданной резкостью велел ему не вмешиваться в отношения между отцом и дочерью.
— Тогда говорите со мной, — произнесла Беатрис, сделав маленький шаг вперёд. — Я останусь у леди Уинтер и попрошу проверить имущество матери, потому что больше не хочу узнавать о собственном будущем после того, как вы договорились с чужим отцом или сыном. Я не отказываюсь помнить, что вы мой отец, но сегодня не поеду домой, и для этого решения мне не требуется разрешение графа Блэквуда.
Малкольм смотрел на неё так долго, что я успела почувствовать холод от сквозняка и вспомнить все случаи, когда сама боялась удержать чужой взгляд. Наконец он сообщил, что содержание не выдаётся людям, которые вредят семье, и Беатрис побледнела, хотя не отступила. Леди Уинтер спокойно предложила ей руку и спросила, не пора ли вернуться к ужину, после чего мы прошли мимо Эшфорда, оставив его с угрозой, которую никто не согласился назвать заботой.
В карете Адриан молчал до самого дома, и я не стала просить рассказать, что он чувствует, пока правая рука всё ещё лежала неподвижно на коленях. Фенвик ждал нас в гостиной, заметил напряжение прежде, чем мы успели снять накидки, и увёл графа на осмотр, а мне велел выпить горячего чая. Я исполнила это распоряжение почти с благодарностью, потому что впервые за день оно не требовало ни доказательства, ни выбора между любимым человеком и собой.
Эдит появилась с корзиной обычной пряжи, выслушала рассказ о последней полосе и попросила описать расположение свободных концов. Я нарисовала всё, что успела увидеть, потом остановилась возле крошечного перехода, в котором не была уверена, и оставила место пустым. Она одобрительно кивнула, сказала, что утром увидит подлинник сама, и велела мне поесть, пока найденная вещь не превратилась в ещё одну причину пренебречь собственным телом.
Адриан спустился к ужину без сюртука, с ослабленным воротом, и сел возле меня, попросив передать хлеб так обыкновенно, что я едва не расплакалась. Фенвик подтвердил, что приступ удалось остановить отдыхом и обычными назначениями, но сильное напряжение продолжает усиливать боль и нельзя бесконечно требовать от графа выдержки. Мы говорили о необходимости восстановить выход, пока я разламывала булочку, и на этот раз слова врача звучали как основание для помощи, а не довод в пользу нового надзора.
После ужина пришёл Беннет с ответом из совета, назначавшим осмотр полного образца на следующее утро. Если Эдит и дворцовый мастер подтвердят возможность работы, Хоторн разрешит лечебную проверку за городской чертой, где превращение не нарушит запрет и не создаст опасности для жителей. Поверенный предупредил, что это ещё не окончательное решение по обвинениям, зато впервые будущее зависело от понятных условий, которые мы могли выполнить, не отказываясь от помолвки.
Позднее Адриан нашёл меня возле окна, где я рассматривала огни противоположного дома и пыталась представить завтрашний день без новой потери. Он встал рядом, положил левую ладонь на мою руку и признался, что устал быть благодарным за разрешение лечиться, но всё равно испытывает облегчение. Я сказала, что тоже устала, а затем попросила пообещать: если я остановлю работу ради отдыха, он не примет это за отказ от него, даже когда очень захочет закончить скорее.
— Я постараюсь помнить это раньше, чем ты будешь вынуждена объяснять, — ответил он, переплетая наши пальцы. — Сегодня Беатрис удержала своё решение, хотя ей было страшно, и я не хочу уважать чужую смелость только до тех пор, пока она помогает мне. Ты можешь остановиться, можешь позвать Эдит, можешь рассердиться на меня, и я всё равно останусь человеком, который хочет жениться на тебе, а не заказчиком, ждущим готовой вещи.
Я повернулась к нему, поцеловала уголок рта и почувствовала, как он улыбнулся прежде, чем ответить на поцелуй. Потом мы немного постояли, прижавшись друг к другу возле холодного стекла, и мне впервые захотелось представить наше утро после свадьбы без обязательного счастья, которое запрещает уставать или бояться. Пусть в нём будут спутанная пряжа, недопитый чай и человек, с которым можно говорить правду, потому что именно такой жизни я хотела с того вечера, когда принесла ужин в его кабинет.
Перед сном я убрала рисунок последнего ряда в тетрадь, оставив пустое место до осмотра подлинника. Рядом лежала записка Беатрис, которую я сохранила уже не как обещание помощи, а как начало её собственного выбора, и мне подумалось, что одна свободная нить редко остаётся единственной. Завтра нам предстояло узнать, можно ли вернуть Адриану выход из боли, а сегодня я погасила лампу с тихой уверенностью, что ни ему, ни мне больше не нужно заслуживать право быть любимыми послушанием.
