Мы еще немного поговорили о деталях: о топливе, о надежности соединений, о том, где лучше заказать крепления. Я тут же сделал эскиз самобеглой коляски, как я ее вижу. Сам я не то что механиком, даже водителем не был, но уж общий принцип конструкции автомобиля, как мне кажется, знает любой человек будущего. Двигатель — только начало. К нему нужен бак, передаточный вал на колесную пару, рулевое колесо, тормозная система — и это только то, что приходит на ум в первую минуту. Я уж не говорю про коробку передач, до нее еще далеко. Нам хотя бы сделать прототип, что сможет двигаться. Ну, может некий рычаг переключения вращения оси создать — чтобы и назад коляска могла ехать.

Потом я простился и пошел домой, оставив инженера в приподнятом расположении духа и с горой предстоящей работы. А мне нужно было найти контакты местных стряпчих, чтобы начать оформление привилегии.

Дома меня встретила Настя. Едва я снял шинель, она сунула мне в руки конверт.

— Тебе письмо. Принесли, пока тебя не было.

Я взял конверт, повертел. Бумага была плотная, дорогая, на сгибе темнела сургучная печать. По одному ее виду я уже догадался, что послание не простое. Неужели император уже принял решение?

Но нет, я ошибся. Когда вскрыл, развернул лист и прочитал первые строки, то даже небольшое разочарование накатило.

Писал же мне цесаревич Николай. Он, как оказалось, прознал от отца, что с реформой я уже закончил, и теперь напоминал мне о моем обещании. О том самом концерте, исполнение которого он выбил из меня еще тогда, в Михайловском дворце, и который так и отложился на неопределенное время.

«Любезный Роман Сергеевич, — значилось в письме, — до меня дошли сведения, что труды ваши по крестьянскому делу завершены. Стало быть, время для отдыха наконец настало. Помните ли вы обещание, данное мне касательно концерта? Я помню. И жду. Сообщите, когда будете готовы выступить».

Я дочитал до конца и невольно усмехнулся. Вот так. Только я решил перевести дух, как на горизонте уже маячит новое дело.

— Что там? — спросила Настя, заглядывая мне через плечо.

— Цесаревич, — ответил я, складывая письмо. — Напоминает про концерт.

Настя округлила глаза.

— Сам цесаревич? И ты будешь перед ним выступать?

— Похоже, что так, — я покачал головой. — Обещал, теперь не отвертеться.

Я прошел в зал, сел к столу и еще раз перечитал письмо. Настроение было странное: с одной стороны, я был рад, что обо мне не забыли. С другой — концерт вновь возвращал меня в ту столичную круговерть, от которой я только-только хотел отдохнуть. К тому же цесаревич Николай хотел концерт по моим песням. Тем самым, что некогда записал Иван Савич в Воронеже. И ко многим из них нет еще даже аранжировки, не говоря о том, что придется репетировать с труппой эти композиции. На что опять же нужно время. Хорошо, что оно сейчас у меня появилось.

Теперь осталось определиться с чего начать — со стряпчих или со встречи с труппой? Да уж, скучать мне, пока жду ответа императора, точно не придется.

Петербург. Особняк на Английской набережной

Сэр Крэмптон слушал доклад, не перебивая, но с каждой минутой его лицо делалось все мрачнее. Доверенный человек стоял у стола, держа перед собой бумаги, и говорил ровно, по-военному, не пытаясь смягчить неприятные известия.

— Итак, если позволите, я подведу итог, сэр, — произнес он и, дождавшись кивка британского посланника, продолжил. — Операция по разладу Винокурова с властью дала результат, но не тот, на который мы рассчитывали.

Сэр Крэмптон снова медленно кивнул. Он и сам уже понял, что дело пошло не по плану.

Еще вчера все выглядело обнадеживающе. Прошлый доклад сообщал, что молодой дворянин покидал дворец великой княгини в рассеянном состоянии. Походка неровная, взгляд отсутствующий, лицо бледное. Подкупленный слуга подтверждал: Елена Павловна разгневалась на юношу и более не желает его видеть. Кажется, прислуга слышала, как княгиня повысила голос — вещь для нее почти немыслимая. Все шло так, как и рассчитывал сэр Крэмптон. Покровительница отвернулась, проект повис на волоске, и юноша остался один против двора, который умеет перемалывать таких выскочек.

Затем за Винокуровым приехали из Зимнего дворца. Сэр Крэмптон, получив эти сведения, приказал немедленно усилить наблюдение и не спускать глаз с выходов из дворца. Он был почти уверен, что дело идет к развязке: юношу повезут либо в тюрьму, либо, в самом лучшем случае, обратно домой, но тоже под сопровождением, да еще и с приставленной охраной. Не чтобы оградить от посторонних, а чтобы не сбежал. Все указывало на то, что император решил разобраться с дерзким провинциалом раз и навсегда. И вот тогда бы уже можно было начать организовывать вербовку. Если бы Винокурова отправили в тюрьму, то так для дальнейшей работы с ним было бы еще лучше. Помочь ему с побегом, предложить политическое убежище, а там ему уже деваться было бы некуда.

И вот теперь доклад переворачивал эту картину.

Юноша вышел из дворца сам. Без сопровождения, без конвоя, без охраны. Шел он не с опущенной головой, а напротив — бодро, едва ли не весело. У телеграфной конторы задержался, отправил куда-то депешу и затем вернулся домой. С тех пор никуда бежать из столицы не собирался. Более того, вел себя так, словно с плеч у него свалилась тяжесть.

— Судя по всему, аудиенция прошла для него удачно, — продолжал доверенный человек.

Сэр Крэмптон сжал челюсти. Выходило, что Винокуров каким-то образом сумел расположить к себе русского императора. Это шло вразрез со всеми планами. Юноша, которого он рассчитывал сломать и выставить перед властью неблагонадежным, выбрался из ловушки — и, похоже, еще больше укрепил свое положение.

А еще в новом докладе упоминались и вовсе дурные знаки. Винокуров спокойно навещает инженера, который мастерит для него новый двигатель, что и ладно, но это говорит о полнейшем спокойствии Винокурова о своей судьбе. Интереснее иное — сам император встречается в это же время со своим братом Константином, снятым совсем недавно с должности морского министра и переведенным для более плотной работы над крестьянской реформой. Совпадение? Сэр Крэмптон в такие совпадения не верил.

Есть о чем задуматься. Русская реформа, если она пойдет по пути этого юноши, может укрепить Российскую империю, а не расшатать ее. А укрепившаяся Россия Англии ни к чему.

Сэр Крэмптон поднялся и прошелся по кабинету.

— План был хорош, — произнес он задумчиво, — но оказался недостаточным. Юношу следует скомпрометировать. Основательно, чтобы в глазах русского света он выглядел либо ничтожеством, либо человеком, которому стыдно подать руку.

Мужчина остановился у окна и, не оборачиваясь, продолжил:

— Лучше всего это сделать через девицу. Скандал с женщиной в России губит репутацию быстрее любой политической ошибки.

Доверенный человек осторожно кашлянул, привлекая внимание к своим следующим словам.

— Есть сложность, сэр. Винокуров редко покидает дом. Если и выезжает, то по делам либо в сопровождении своей невесты. По салонам почти не ходит. В ресторане бывал всего пару раз — и опять же с невестой.

— Я знаю, — отозвался сэр Крэмптон. — Вытянуть его из дома одного, свести с незнакомой ему дамой — задача не из простых.

Он обернулся, и в его глазах блеснул холодный огонек.

— Но я уверен: наши агенты с этим справятся. Устройте так, чтобы он оказался в нужном месте, в нужный час и без своей драгоценной невесты. Остальное довершите вы.

Доверенный человек поклонился.

— Будет исполнено.

15 — 16 января 1860 года

Тамбов

Утром, когда Арина заявила Петру Егоровичу, что он теперь весь ее, мужчина замер. Он лежал, глядя на нее, и несколько долгих секунд не произносил ни слова, только смотрел — внимательно, серьезно, как смотрят на человека, с которым предстоит трудный разговор.