— Спасибо, Федор Михайлович, — я протянул ему руку.

Он пожал ее и проводил меня до двери, задержал на пороге.

— Заходите после диспута, — попросил он. — Скажете, чем кончилось.

— Зайду.

Я вышел в морозный, притихший Петербург и двинулся домой, повторяя про себя самые крепкие его слова.

Дубовка

К утру пятого января Борис Романович Михайлов добрался до Дубовки. Дорога вымотала его больше, чем он сам готов был признать: последние версты он то и дело растирал закоченевшие ноги и ловил себя на том, как ломит спину от постоянного сидения.

Первым делом мужчина отправился не искать новости о Романе, а на стройку массажного комплекса. Раз уж прибыл, надо собственным взглядом окинуть проделанную работу, да и будет официальный повод навестить Софью Александровну. И уже потом, к полудню, его сани стояли у знакомого крыльца, и местный слуга Архип, кланяясь, принял у гостя шубу.

Софья Александровна встретила его с легкой улыбкой, по-домашнему, но причесанная и собранная. Предложила чаю, распорядилась подать кренделей. Борис Романович поблагодарил и сел, с удовольствием подставив ладони к жарко натопленной печи.

Разговор начали издалека — о зиме, о дороге, о том, как мело на Волге. Михайлов делал вид, что заехал по делу, и делился новостями о строительстве.

— Здания поставили, — говорил Михайлов. — Но остальное уже позже делать будут, как фундамент осядет. И за землю около них возьмутся по весне.

Зубова кивала. Пусть она и жила в Дубовке, но основная ответственность в их компании собственников в отсутствии Романа лежала как раз на Михайлове, а потому она и не вникала, как идет стройка. Картина для нее выходила ясная. Комплекс в целом возведен: стены стоят, крыша настлана, окна заколочены до времени. Но внутри — голые стены. Кирпич еще дышал сыростью, и всякий понимающий человек знал: фундаменту и кладке надо дать осесть. Иначе и штукатурка пойдет трещинами, и печи поведет. Внутренние работы — только после того, как здание выстоится. Благоустройство же прилегающей земли и вовсе откладывалось до весны: сейчас, по морозу, ни дорожек не выложить, ни деревьев не пересадить.

— Стало быть, к лету и можно будет работников везти. Или даже к осени, чтобы наверняка, — подытожил Михайлов.

Зубова кивнула. Мужчина помолчал, повертел в пальцах чашку и наконец задал тот вопрос, ради которого, по правде, и сделал крюк:

— А весточек от Романа Сергеевича вы не получали, Софья Александровна? Я все жду, когда он вернется. Дело к нему есть, но не такое, чтобы гнать письмом.

— Нет, — ответила она, и улыбка ее чуть потускнела. — Давно ничего не было. Пишет редко, а уж с тех пор, как уехал в Петербург, и вовсе молчит. Я сама не знаю, что у него там творится.

Михайлов кивнул, стараясь не выдать огорчения. Виду он не подал, только сделал глоток чаю и похвалил крендель. А про себя прикинул: значит, в поместье Винокуровых ехать все же придется. А это — несколько часов в санях, и в его годы такой путь уже не то чтобы полезен. Спина затекает, ноги стынут, и после каждого такого перегона он еще дня два ходит разбитый.

Но делать нечего. Не по телеграфу же спрашивать о таких вещах. Да и не о Романе одном — хотелось своими глазами взглянуть на массажистов, которых юноша набрал и учил. Как далеко они продвинулись? В прошлый свой визит он успел оценить их умение, но может оно стало еще лучше? За столько-то времени, пока он Винокуровых не навещал.

Попрощавшись с Зубовой, Борис Романович поблагодарил ее за прием, вышел на мороз и велел закладывать. Лошади уже отдохнули, кучер поменял сено, и вскоре сани снова неслись по укатанному тракту — теперь к Винокуровым.

В поместье он прибыл к позднему вечеру, когда за окнами давно стемнело, и в доме зажгли лампы. Сергей Александрович встретил его в прихожей, удивленный столь поздним гостем, но радушный.

— Борис Романович, какими судьбами? В такую-то пору.

— Простите за поздний визит, Сергей Александрович. Дорога длинная, да и дела сами себя не сделают, — Михайлов отряхнул снег с воротника. — Переживаю, как там Роман. К тому же хотелось бы посмотреть, насколько выучились будущие массажисты. Сами понимаете — они не крестьян мять будут, тут оплошностей быть не должно.

Винокуров жестом пригласил его в зал, распорядился насчет ужина и уже на ходу ответил:

— С Романом все хорошо. Более того — он пишет, что сумел каким-то образом войти в ближний круг великой княгини Елены Павловны. Сам теперь, видно, не верит своему счастью. Вынужден задержаться в столице.

Михайлов остановился посреди залы, не дойдя до кресла.

— В ближний круг? — переспросил он. — Самой великой княгини?

— Так он пишет. И я ему верю. Роман слов на ветер не бросает.

Новость ударила в Бориса Романовича двояко. С одной стороны — радость. Если мальчишка и вправду обзавелся такими связями, то и просьбу его, Михайлова, исполнить будет куда проще. Арина в столице при таком покровителе точно сможет хорошо пристроиться: не где-нибудь, а при знатной даме, в приличном доме, подальше от царицынских пересудов. Роман слово замолвит — и двери откроются.

С другой стороны — растерянность. Как с ним договориться, если он сидит в Петербурге и возвращаться не торопится? Просьба-то деликатная, семейная, не для чужих ушей. По телеграфу такого не передашь — каждая строка там проходит через чужие руки. Да и в письме всего не скажешь: бумага не выдержит того, что можно объяснить с глазу на глаз, намеком, взглядом. И какие аргументы привести для юноши, чтобы он не отверг Арину с порога? После всех тех неприятностей, что она учинила Роману?

Михайлов прошел к столу, сел, принял от Сергея Александровича рюмку, но пить не стал — держал, задумавшись.

— Вы заночуйте у нас, Борис Романович, — сказал Винокуров. — Куда вам на ночь глядя обратно. А утром посмотрим на наших массажистов. Они как раз поутру занимаются. И баньку прикажу натопить, они сейчас учатся не холодное тело мять, а после парилки. Так оно податливей и боли меньше причиняется, коли в теле зажимы есть.

— Да, — кивнул Михайлов, отгоняя мысли. — Останусь. Утром и погляжу, каков прогресс.

Он поднял рюмку, глотнул, и тепло медленно пошло по жилам. Но мысли его были не о массаже и массажистах, а о своей дочери и ее будущем.

6 января 1860 года

Поместье Винокуровых

Утром в доме Винокуровых баню топили с рассвета. Корней с Митрофаном натаскали воды с вечера, и еще до того, как встало солнце, начали топку березовыми поленьями. Когда Борис Романович проснулся и вышел на крыльцо, из трубы уже валил густой белый дым.

— Проснулись? — окликнул дворянина Сергей Александрович. — Надеюсь, это не мои сорванцы вас разбудили?

— Что вы, я и дома привык пораньше вставать, — слукавил Михайлов, прекрасно слышавший гомон близнецов через стенку. — А вы всегда баню по четвергам топите?

— Нет, для вас расстарались, — с улыбкой покачал головой Винокуров. — Помните, мы вчера о массаже говорили? Вот для того и топим. После баньки — массаж лучше идет. И в салоне нашем ведь тоже бани строят для этой цели. Оцените, каково это — когда после баньки тело мнут. Совсем иначе все ощущается. Да и телу легче, когда оно жаром разогрето, — делился Сергей Александрович.

После легкого завтрака, хозяин поместья проводил гостя до порога бани.

— Париться извольте без спешки, Борис Романович. После дороги оно нужнее всего. А как выйдете — вас проводят.

Михайлов кивнул и шагнул внутрь. Сменное белье у него было с собой — завсегда в долгую дорогу себе запасную брал, а простыни у Винокуровых нашлись.

Парился мужчина долго, с удовольствием. Жар был мягкий, ровный — не тот, что сразу хватает за горло, а тот, что пробирает исподволь, до самой кости. Он сидел на полке, а дворовый слуга Винокуровых, Корней, поддавал на каменку водички, да охаживал Бориса Романовича дубовым веником. Мужчина слушал, как шипит вода, и чувствовал, как отпускает затекшую за двое суток спину. Потом окатился холодной водой, вытерся и, завернувшись в простыню, вышел в предбанник.