— Неблагонадежным, — повторила Елена Павловна. — И вы полагаете, слежка связана с этим знакомством?

— Этого я утверждать не берусь. Но одно с другим сходится слишком хорошо, чтобы отмахнуться. Если у жандармов есть повод интересоваться его связями, а он при этом укрывает от нас, с кем водится — это дурно. И для него, и для дела.

Она помолчала, глядя поверх его плеча на окно. Потом поднялась и отошла к камину.

— Благодарю вас, Юрий Федорович. Вы правильно сделали, что пришли и все мне рассказали. Оставьте меня.

Самарин встал, поклонился и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти без звука.

Елена Павловна стояла у огня и смотрела, как пляшет пламя по углям. Мысль о том, что за ее протеже ходят филеры, была неприятна, как запах гари, принесенный из соседней комнаты. Вопрос был один: чья это работа и кто за ней стоит. Действительно ли жандармы? Стоит принять это предположение за истину, пока не доказано обратное.

Если слежка началась из-за связи Романа с каким-то неблагонадежным лицом, дело можно было поправить. Тогда с юношей следовало поговорить жестко: потребовать, чтобы он немедленно прервал всякое сообщение с этим человеком, кем бы тот ни был, а не давать всего лишь совет, как это сделал Самарин. И попенять Роману за скрытность. Работая с ней, он не имеет права утаивать подобные вещи — особенно теперь, когда на кону стоит реформа и каждое его неосторожное знакомство бросает тень на весь проект. В этом случае вмешательство великой княгини было бы уместно. И тогда третье отделение от него отстанет.

Но имелся и другой расклад, куда менее удобный.

Елена Павловна хорошо знала князя Долгорукова. Тот сам подавал государю свой проект крестьянского устройства, и проект этот был отвергнут. Крайне консервативный, выхолощенный до того, что мужик оставался привязанным к земле и к помещику почти так же крепко, как прежде. Свободы в нем было не больше, чем воздуха в заколоченной избе. Именно поэтому его и отклонили.

А теперь появляется Роман со своими артелями, с правом выхода из общины, с мыслью о том, что крестьянин способен распорядиться собой. Для Долгорукова это неприемлемо — не просто спор, а посягательство на то, во что князь верит. Елена Павловна понимала это слишком ясно. Шеф жандармов мог установить наблюдение не ради поимки, а ради запугивания: пусть мальчишка знает, что за ним смотрят, пусть начнет оглядываться, пусть свернет работу, не дожидаясь, пока найдут что-нибудь посерьезнее. А не найдется — так всегда можно поискать в прошлом, в Царицыне, среди родни и знакомств. У таких людей терпение длинное, а средств хватает.

Или того проще: за ним смотрят, чтобы собрать сведения и выставить перед государем в нужный момент. Молод, неосторожен, водится с сомнительными людьми, чуть не подрался с Чернышевским. Из таких мелочей в канцеляриях умели складывать приговоры.

Как бы то ни было, одно Елена Павловна понимала твердо: оставлять это без разговора нельзя. Если юноша узнал о слежке и уже принялся прятать от нее подробности — значит, разговор нужен не откладывая. Она подошла к столу, позвонила в колокольчик.

Вошедшему камердинеру она сказала спокойно, не оборачиваясь:

— Распорядитесь: завтра, в полдень, я приму Винокурова. Передайте ему, чтобы был непременно.

Камердинер поклонился. Елена Павловна осталась у стола, глядя на листы реформы, и впервые за вечер пожалела, что была прежде столь мягка с юношей.

10 — 11 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

После обеда я вернулся к себе, лег, закинув руки за голову, и снова задумался, какие идеи из будущего можно запатентовать? Настя ушла за новыми тканями для искусственных цветов, Александра учила Софью азбуке в их комнате, и в квартире стало тихо — только часы в зале пощелкивали.

Я лежал и перебирал в уме то, чего в этом времени еще нет, но что уже можно было бы сделать. Не выдумывать из пустоты, а оглядеться: чего мне самому здесь не хватает, к чему тянется рука.

Первой пришла в голову лампа накаливания. Все-таки пользоваться свечами мне изрядно надоело. Свет тусклый, особенно сейчас, зимой, когда день заканчивается быстро. Из чего она состоит? Стеклянный баллон, из которого выкачан воздух, внутри — тонкая нить, вроде из вольфрама, раскаленная током. Свет без копоти, без масла и фитиля. В комнате ясно, как днем. Заманчиво, только я тут же себя осадил: нужен хороший вакуум, ровное стекло, надежная герметизация, а главное — электричество. Батареи тяжелые и дорогие, проводка по дому — целое предприятие, и нить должна не перегорать в первые же минуты. Без опытов, без стеклодува и без человека, который понимает в токах, тут не обойтись. Электричество сейчас развито слабо, а потому — откладываем идею в долгий ящик.

Потом я вспомнил, как мучаются местные служанки, да и Александра делилась своим тяжким опытом в постирке вещей. Почему бы не создать для этих нужд стиральную машину, для начала — хотя бы с ручным приводом? И вроде там ничего особо сложного быть не должно: деревянный бак, внутри — ребристый барабан на оси, сбоку ручка. Крутишь — белье в мыльной воде трется о ребра, и не надо часами гнуть спину над корытом. Это было ближе к жизни, но и тут вставали свои вопросы: дерево разбухает, железо ржавеет, вода сочится по швам. И кто станет покупать машину, если стирка руками ничего не стоит? Ну, разве что какие-нибудь дельцы. Были же в истории общественные прачечные.

Третьей пришла мысль про автоматический складной зонт. Пружина, спицы, кнопка — нажал, и купол раскрылся сам. Мелочь, а в дождливом Петербурге — золотая вещь. Вот только пружинная сталь нужна упругая и ровная, шелк непромокаемый, и весь механизм должен складываться без перекоса. Заводов под такую точность здесь, пожалуй, и нет.

Чем дольше я перебирал разные идеи, тем яснее понимал: я все это не вытяну. Одно дело — красивый рисунок на бумаге, другое — готовый чертеж, а лучше — изделие, образец. Каждая задумка упиралась в материалы, которых у меня нет, в мастеров, которых надо искать, или в технику, которой еще не придумали. Нужен был человек, который знает, что сегодня возможно, а что — пустая затея, и который сам работает руками. К тому же, стиральная машина довольна проста в конструкции. А что если ее уже придумали?

Из знакомых людей с инженерным образованием и подходящим кругозором у меня были Шпаковский и Костович. Но Шпаковского я пока отвлекать от опытов не хотел, а вот к Виталию Степановичу можно и зайти, заодно посмотреть — как там дело с двигателем идет. Он-то уж точно скажет, потянет ли нынешний уровень лампу или складной зонт или лучше подождать.

Решено: завтра с утра наведаюсь к нему. А там видно будет, какую из задумок пускать в работу первой. С этой мыслью я сам не заметил, как заснул.

Разбудил меня негромкий стук в дверь. Я приподнялся. За окном уже темнело.

— Роман Сергеевич, — позвал Тихон из-за двери. — Письмо принесли. Из Михайловского дворца, сказывают.

Я сел, велел войти. Тихон подал конверт плотной бумаги, еще хранивший холод улицы. Сломав печать, я развернул лист.

Писала не сама великая княгиня — почерк был канцелярский, ровный, казенный. Смысл умещался в нескольких строках: завтра, в полдень, Ее Императорское Высочество изволит принять Романа Сергеевича Винокурова. Быть непременно.

Я перечитал дважды. Не приглашение и не просьба — вызов. «Быть непременно» не оставляло места для отказа. Что же произошло, что мне пришел этот вызов? Я сложил письмо и убрал его в ящик стола. Спать как-то резко расхотелось.

В полдень я был в Михайловском дворце. Камердинер провел меня не в ту малую гостиную, где Елена Павловна обыкновенно принимала по делам, а в кабинет — тот самый, с заваленным бумагами столом и камином, от которого тянуло сухим жаром.

Великая княгиня стояла у окна. На ней было платье цвета темного вина, вокруг шеи шла тонкая тесьма кружева. Она не обернулась, когда я вошел, и я не сразу понял, следует ли мне садиться или ждать.