Я сознательно не назвал истинной причины. Это не то, что выносят в свет или делятся даже с родными. А вот небрежность, случайность, оплошность — дело привычное и понятное, пусть и бросает на меня легкую тень. Главное, чтобы он не думал, будто я пытаюсь скрыть саму утрату.

Самарин помолчал, постучал пальцами по краю стола. Он был из тех людей, что не тратят слов на упреки, а сразу считают, как выправить дело.

— У меня копии нет, — произнес он наконец. — Своей не снимал, понадеялся, что бумаги в одних руках и так сохранятся. Значит, придется снова делать запрос в Саратов.

Я ждал, что он добавит что-то о задержке, о том, что проект и без того затянулся, но он вдруг оживился.

— Впрочем, не все так скверно. Полных сводок мы ждать не обязаны. Те цифры, что нужны для расчетов, можно запросить через телеграф — пусть передадут строкой, без всяких сопутствующих витиеватостей. Выйдет затратно, телеграмма нынче дорога, зато быстро: за два-три дня все будет у нас. Все-таки, это не полные данные передавать с сопроводительными пояснениями.

Я почувствовал, как отпускает узел в груди, который я даже не замечал, пока он был стянут.

— Стало быть, дело можно продолжать, не дожидаясь почты, — сказал я.

— Именно. Напишите, какие данные вами были утеряны, и я сегодня же дам телеграмму в Саратов. Только составьте перечень точно, по пунктам, — он потянулся за чистым листом и придвинул мне чернильницу. — Чтобы не платить дважды.

Я сел тут же, при нем, и стал писать в столбец — необученные грамоте, малограмотные, умеющие лишь считать и читать, закончившие приходскую школу, гимназию, иное учебное заведение, завершившие домашнее обучение. Самарин изредка заглядывал через плечо, поправлял формулировку, чтобы на телеграфе не вышло путаницы. Через четверть часа перечень был готов.

— Завтра отправлю, — сказал он, пряча лист в папку. — А вы продолжайте. Работы впереди много, и государь ждать не будет.

Я поднялся, поблагодарил и откланялся. На душе было легко, почти весело. Утрата, еще утром казавшаяся почти бедой, обернулась задержкой в два-три дня — досадной, но не гибельной. Я вышел из Михайловского дворца в морозный полдень и зашагал домой, прикидывая, как перекрою недостающие места в черновике, пока не подоспеют цифры.

К дому я добрался уже в сумерках. Свет в окнах нашей квартиры горел тускло, из-за занавесок пробивался теплый желтоватый огонь. Покинув карету, я дошел до подъезда, взялся за ручку двери и вдруг остановился.

На углу, у фонаря, стоял человек. Не из наших дворовых, не лавочник, не извозчик, поджидающий седока. Одет небогато, но аккуратно, в длинном темном пальто, в шапке, надвинутой пониже. Он смотрел прямо на меня, пока не заметил мой взгляд. Затем отвернулся и сделал вид, будто ждал кого-то. Но в том, как он стоял, было то особое, нарочитое безразличие, которое не спутаешь со случайным ожиданием. К тому же очень уж показательно он не косился в мою сторону, когда я его засек. А ведь на улице кроме нас никого нет. Вспомнился Царицын и те цыгане, что проникли ко мне в комнату там. Почему-то от этого человека я почувствовал ту же опасность в свою сторону, что и от тех бандитов.

Долго задерживаться на улице я не собирался. Постоял еще мгновение, делая вид, будто отряхиваю снег с воротника, а сам краем глаза вглядывался в темную фигуру у фонаря. Человек не уходил и выглядел немного чужеродно в окружающей обстановке.

Тогда я толкнул дверь и вошел в подъезд, чувствуя, как к вечерней усталости примешивается другое, знакомое и неприятное чувство — холодное, как сквозняк из щели, ощущение, что за мной следят. Когда я вошел в квартиру и разделся, поприветствовав Настю и Александру, то быстрым шагом прошел к окну. Выглянув за шторку, я заметил, что этот человек так и стоял на углу и смотрел прямо на мое окно. Увидев мой взгляд, он снова поспешно отвернулся, но уходить не спешил.

— Кто же ты такой? — прошептал я себе под нос. — И что тебе нужно?

8 — 9 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Весь вечер я ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам за окном. Настя с Александрой, кажется, почувствовали мою настороженность, но расспрашивать не стали — только Александра разок окинула меня внимательным взглядом, когда я в третий раз подошел к занавеске. Я сделал вид, что смотрю на снег, и отошел.

Мысли не отпускали. Кто мог за мной следить — и так явно? Если это воры, ждущие удобного случая, то выбрали они себе на удивление неудобный способ: торчать у фонаря на пустой улице, ловить мой взгляд и не уходить. Воры так не работают. Воры прячутся.

Если это шпион — тогда чей? За мной в Петербурге тянулось достаточно хвостов, чтобы теряться в догадках. Отто фон Бисмарк мог попытаться меня так «прощупать», не зря ведь снова встретился мне в салоне Одоевского, а может, это кто-то из друзей или сочувствующих Чернышевскому — это первые, кто приходит на ум. Мало ли, кого мои слова могли задеть на диспуте. Может, и сам Чернышевский не прочь был узнать, чем дышит оппонент за стенами своего дома.

Но гадать было бессмысленно. Важно было другое: человек не боялся быть замеченным. Значит, его задача — не столько узнать, сколько дать мне понять, что за мной смотрят. И от этого становилось особенно скверно. Меня пытаются запугать? Но простое запугивание без требований бессмысленно. И если это так, то скоро ко мне подойдут и озвучат эти требования. А потому — пока просто надо быть настороже.

Утром, после похода в церковь на воскресную службу, я снова сел за черновик. Работа не шла с прежней легкостью — то и дело я отвлекался, подходил к окну, высматривал на углу знакомую фигуру. Когда ходили к церкви, народа было много и там не разобрать — шел кто за нами или нет. А сейчас улица была пуста, но это ничего не значило: наблюдатель мог смениться, мог встать в подворотне, мог следить из проезжающего экипажа. Я запретил себе смотреть в окно и заставил вернуться к цифрам.

К полудню набралось еще с полдюжины исписанных листов. Покончив с расчетами по одной из глав, я собрался к Самарину. На этот раз решил не брать карету — хотел пройтись, развеяться, а заодно и проверить, не покажется ли за спиной тот же силуэт.

До Михайловского дворца путь неблизкий, и почти всю дорогу я шел, то ускоряя шаг, то замедляясь у витрин. Дважды мне мерещилось движение сзади, но оборачиваться я не стал. А на углу Малой Морской, у аптеки, все же глянул через плечо — и успел заметить, как человек в сером пальто остановился у тумбы с афишами, будто изучая объявления.

Человек был уже другой. Вчерашний, у фонаря, носил шапку, надвинутую пониже, и держался грузно. Этот был выше, суше, в шляпе с опущенными полями. Но манера та же: он не прятался, он просто обозначал себя. Когда я пошел дальше, он не тронулся с места — по крайней мере, я этого не увидел.

В Михайловском дворце меня провели к Самарину без задержки. Юрий Федорович сидел у лампы, перед ним лежали вчерашние листы с моими поправками.

— Вам повезло, Роман Сергеевич, — начал он, поднимая взгляд. — Я уже собирался покончить на сегодня с работой и немного развеяться, — тут он заметил что-то в моем взгляде, и прежнее расслабленное состояние у него сменилось обеспокоенностью. — Что-то вы напряжены, Роман. Что стряслось?

Я опустился на стул, не раскрывая папки.

— За мной следят, — сказал я прямо. — Второй день подряд. Вчера у моего дома, сегодня по дороге к вам. Люди разные, но ведут себя одинаково — не скрываются, только делают вид.

Самарин нахмурился.

— Вы уверены? Может, показалось? Город большой, мало ли кому оказалось с вами по пути.

— Вчера человек стоял у фонаря и смотрел на мое окно. Когда я выглянул, он отвернулся, но не ушел. Сегодня другой — остановился у афишной тумбы и тоже не прятался. Такое совпадением не бывает.