Зайдя в зал, я первым делом снял сюртук, расстегнул ворот и засучил рукава. За окном валил снег, и в комнате от этого было как-то особенно тихо, по-зимнему отдельно от всего города. Я разложил на столе бумаги, придвинул лампу и сел.

Основу реформы я уже сделал — та самая, выстраданная, по которой Самарин прошелся своими замечаниями. Теперь ее следовало наполнить цифрами. На столе лежали документы из Саратова, которые наконец доехали: статистика по губернии, число дворов, размеры наделов, недоимки, средние урожаи за последние годы. Я вчитывался в колонки, выписывал на отдельный лист главное и потихоньку, как каменщик, начинал класть на этот фундамент детальный план перехода крестьян от нынешнего крепостного состояния к состоянию свободных артельных работников.

Дело шло. Цифры не спорили со мной так, как спорил Чернышевский, они просто ложились на бумагу, и из их ровных рядов понемногу проступал живой чертеж: вот мужик выходит из-под помещичьей воли, вот вступает в артель, вот получает долю заработка, вот артельный капитал поднимает его детей к грамоте. Я не заметил, как пролетел первый час. Потом второй.

Тихон дважды заглядывал, предлагал чаю, но я отмахивался, не поднимая головы. Перо скрипело, снег шуршал по стеклу, и мне было хорошо — так хорошо, как бывает только в работе, когда забываешь себя.

Дверь отворилась резко, без стука. Я поднял глаза и не сразу узнал Настю — так переменилось ее лицо. Она стояла на пороге, чем-то крайне возбужденная, сжимая обеими руками какую-то бумажку, и смотрела на меня так, будто принесла весть о пожаре.

— Роман, — сказала она, и голос у нее сорвался. — Папа едет в Петербург.

Я отложил перо. В комнате разом сделалось тихо, даже снег за окном будто перестал шуршать.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, хотя уже знал ответ, который она держала в руках.

— Телеграмма, — подтвердила Настя мою догадку и шагнула вперед, положив бумажку мне на стол. — Только что принесли. Он выехал. Уже в дороге.

Я взял телеграмму, пробежал глазами. Все верно: короткие строки, время отправки, дорожный маршрут. Капитан Петр Егорович Скородубов действительно собрался в столицу и уже был в пути. А значит, совсем скоро здесь, в этой квартире, где мы живем с его дочерью, появится он сам.

Я поднял взгляд на Настю. Она стояла, прижав ладони к груди, и в глазах ее метались растерянность и радость пополам со страхом.

— Что мы ему скажем? — прошептала она. — Про Анну? Про… — тут она запнулась. — Про нас?

Я встал, обошел стол и взял ее за холодные пальцы.

— Про все, что он захочет знать, — сказал я спокойно, хотя внутри у меня самого все всколыхнулось. — Только степень нашей близости пока не стоит афишировать. В остальном, я не вижу причин твоего волнения.

Она смотрела на меня, не отпуская моих рук, и я видел, как понемногу сходит с ее лица тот легкий испуг, который появился при известии о приезде отца, будто он уже застал нас «на горячем». Я же понимал, что Петр Егорович хочет сам лично разобраться — почему вдруг Анна решила жить отдельно, да что у нас за история произошла с пророчеством. И я его понимал. Однако и того испуга, как у Насти, у меня не было. Правда это не отменяло необходимость подготовиться к его приезду и продумать, как подать вести, чтобы они не были поняты превратно.

7 — 8 января 1860 года

Петербург. Доходный дом купца Ложкина

К Ане Настя поехала на карете с Тихоном, благо Роман никуда не собирался в ближайшее время и позволил ее взять. После разговора с Романом новость требовалось с кем-то разделить, а ближе сестры у нее в столице никого не было. Мороз пощипывал щеки, и всю дорогу она машинально теребила муфту, перебирая, с чего начать: с телеграммы или с собственного испуга.

Съемная квартира сестры помещалась на втором этаже доходного дома, с окнами во двор. В подъезде было чисто, из-за дверей практически не раздавалось звуков — дом был из «респектабельных». Настя постучала три раза, и почти сразу за дверью зашуршало.

Анна открыла сама, на служанку денег у нее не было. Одета девушка была в простое темное платье, с завязанными на затылке волосами, из которых выбилась тонкая прядь. Увидев сестру, она расплылась в улыбке, обняла ее прямо на пороге и втянула в прихожую.

— Приятный сюрприз. А я уж думала, ты обо мне забыла.

— Глупости, — отозвалась Настя, стряхивая снег с воротника. — Ты-то тоже к нам не заглядываешь.

— Сама знаешь — приличной девушке без сопровождения…

— Да брось! — перебила ее Настя. — Уж к сестре сходить тебе сопровождение не нужно.

В комнате у Анны было просторно и по-своему уютно. У окна стоял небольшой стол, заваленный бумагами, кусками сукна и бархата, мотками нитей. На отдельной доске, разложенные по величине, лежали камни — матовые, еще не ограненные, с тусклым восковым блеском. Под лампой была раскрыта толстая книга с закладкой, и Настя сразу поняла, что сестру оторвали от чтения.

— Ты чем-то занята? — спросила она, кивнув на стол.

— Наставления по обработке камней читаю, — Анна прошла к столу и прикрыла книгу, будто стесняясь. — Как камень готовить, чтобы он в оправу лег, как края под инкрустацию подводить. Другим может скучно, а мне безумно интересно.

Она усадила Настю на узкий диванчик, сама села рядом, поджав ноги.

— Рассказывай, — потребовала она. — Я по тебе соскучилась. Как вы живете? Рядом с Романом постоянно что-то происходит, не поверю, что у тебя нет новостей!

— Тут ты прямо в яблочко попала, — усмехнулась Настя.

И рассказала о последних днях после Рождества — как украшала квартиру искусственными цветами из лоскутков, как переживала за Романа из-за его размолвки с Еленой Павловной, как он вернулся из салона князя Одоевского выжатым, но довольным. Анна слушала, подперев кулаком подбородок, и изредка кивала.

— Я уже не удивляюсь, что у него такая насыщенная жизнь, — улыбнулась Аня, когда Настя на миг замолкла. — А у меня на фабрике Сазикова все относительно скучно, зато складывается вполне хорошо. Я пока ученица, но меня не притесняют. Работу дают наравне с мужчинами, не отсиживаюсь. Мастера меня, правда, опекают — тяжелое нести не дают, инструмент поудобнее подсовывают. Это приятно, только порой коробит.

— Чем же? — удивилась Настя.

— Обращением их простецким, — Анна поморщилась, но без злости. — Слова у них грубые, шутки плоские. Я все же дворянка, а большинство учеников там неблагородного сословия. Приходится делать вид, что не замечаю.

Она вздохнула и вдруг оживилась:

— Но мне нравится, сестрица. Правда нравится. Камни эти… я в каждом из них душу вижу. И хочется эту душу всему миру показать, для чего их правильно огранить требуется. Вот и учусь потихоньку, самостоятельно. Пока только читаю, к этим работам меня если и допустят, то не скоро.

Настя погладила ее по руке.

— Я и не сомневаюсь, что допустят. Ты всегда добивалась того, чего хотела.

С телеграммой она тянула до последнего, но в конце концов достала сложенный листок из муфты и положила сестре на колени.

— Папа едет в Петербург. Уже в дороге.

Анна замерла, потом поднесла телеграмму к лампе и прочла. Лицо ее на миг стало растерянным — как у человека, которого окликнули сзади, а затем осветилось радостью.

— Господи, как же я рада! — выдохнула она и тут же, будто спохватившись, прикусила губу. — А что он скажет?.. Про то, что я одна живу и работаю. Что не возвращаюсь.

Она посмотрела на Настю, и в глазах у нее мелькнул тот же испуг, что и у сестры недавно.

— Ничего он не скажет, — ответила Настя, хотя сама не была в этом до конца уверена. — Ты взрослая, дело у тебя настоящее. Объясним.

Они посидели еще немного, перебрали новости — что пишут в газетах, кого бы из старых знакомых из Царицына хотелось бы увидеть. Потом Настя засобиралась: надо было возвращаться, чтобы успеть к вечеру. На прощание Анна обняла ее крепче обычного.