Тихон вернулся как раз к тому месту, где я описывал, как мы с Чернышевским пожали друг другу руки. Он вошел, с мороза, красный, с инеем на бровях, стащил шапку и поклонился.

— Передал, Роман Сергеевич. Велели ответить: ждут вас к двенадцати пополудни.

Я кивнул. Выходило, что у меня чуть больше двух часов.

К полудню я уже поднимался по знакомой лестнице Михайловского дворца. Меня провели в малую гостиную, где топился камин, и пахло воском. Елена Павловна сидела у окна, прямая, с бумагами на коленях, и встретила меня взглядом, в котором не было ни прежней надменности, ни особого тепла — одно спокойное ожидание.

— Я уже знаю итог, Роман Сергеевич, — сказала она, не дожидаясь моего приветствия. — Юрий Федорович побывал у меня утром и все изложил.

Она сложила бумаги и отложила их на столик.

— Победы у вас нет. Поражения, впрочем, тоже. А потому наши отношения остаются прежними. Вы не обязаны разговаривать со мной, все время находясь в поклоне, — она слегка усмехнулась на этих словах, — но и обращаться вольно, даже наедине, вы права не имеете.

Я принял это, не торгуясь. После того разговора, когда я отказался просить прощения за скрытое родство с Александрой, я понимал: она не может простить меня до конца, но и не хочет рвать. Ей нужен был человек, с которым можно работать, а не мальчик на побегушках. И этот урок я усвоил.

— Я понял, Ваше Императорское Высочество, — ответил я. — Все остается как есть.

Она коротко кивнула и поднялась. Аудиенция была окончена.

— Ступайте. Время идет, и скоро государь потребует результата. Работайте над реформой. Проект должен быть готов, и вы вновь за него в ответе.

Я поклонился — ровно настолько, насколько полагалось, не ниже и не выше, и вышел. В коридоре у окна стоял лакей и смотрел, как за стеклом падает снег. Шаги мои гулко отдавались по паркету, и с каждым шагом я чувствовал, как отпускает то утреннее напряжение. Я снова в деле. Остальное — только слова.

Петербург. Особняк на Английской набережной

Сэр Крэмптон выслушал пересказ диспута, не перебивая. Доверенный человек стоял у края ковра, держал папку обеими руками и говорил ровно, без собственных оценок. Когда он закончил, Крэмптон еще с минуту смотрел в окно, за которым сеялась мелкая петербургская крупа, потом отпустил его коротким кивком и остался один.

Выводы ложились один к одному, и ни один не радовал.

Первое: раз князь Одоевский дозволил провести диспут у себя, значит, высшему свету нет дела до изгнания кузины Винокурова из рода. Точнее — нет дела тем, кто по-настоящему независим и прочен. У этих людей свое мнение, и чужая семейная грязь его не колышет. А вот те, кто сам норовит прилепиться к кому-нибудь повыше, те факт изгнания учтут непременно. Только их учет ничего не решает: они станут оглядываться на Одоевского, на Великую княгиню, на тех, кто весомее. А весомые как раз и показали, что не считают эту историю достаточным поводом закрыть перед юношей двери.

Второе: Винокуров публично доказал, что не оппозиционер. Не в кулуарах, не в письме наверх, а при полном зале, перед Чернышевским, перед литераторами и сановниками. Он выстроил свою песню как молитву о преображении души и выдержал этот строй до конца. Оппозиционные круги такого не прощают — человек, который отказался быть их голосом, для них теперь чужой. А значит, и великая княгиня вряд ли сохранит к нему прежнюю настороженность. К тому же он уже успел сбегать к ней на доклад, чем подтвердил свою лояльность. А значит, Елена Павловна получила лояльного работника, да еще и отрезанного от радикалов.

Сэр Крэмптон прошелся по кабинету, остановился у камина и посмотрел на угли. По всему выходило, что усилия по очернению репутации юноши и по его разрыву с высшим светом пока не дали ничего. Одна кампания потрачена впустую. И, будто этого мало, в салоне Одоевского был замечен Бисмарк. Само его присутствие в салоне, не относящегося к политике, где редко встретишь видных чинов императорского двора, уже говорит о многом. Сам факт его присутствия — уже знак: Пруссия принюхивается к провинциальному дворянину. Если Берлин решит, что юноша чего-то стоит, переманить его к себе станет вдвое труднее. Ведь при разрыве отношений внутри России у юноши появится еще один вариант помощи — уже от германцев. Но это позже. Просто держать в уме и приглядываться к действиям этого прусского лиса.

Сейчас же требовалось что-то делать. И не вполсилы.

Сэр Крэмптон вернулся к столу, отодвинул папку с донесением и вынул из стопки журнал Краевского. На развороте — та самая статья-беседа, которую Винокуров выпустил еще до диспута с Чернышевским. Он читал ее тогда же, но теперь просматривал другими глазами, отыскивая не мысли автора, а места, за которые можно ухватиться.

А их было довольно.

Особенно тех, что не касались песни юноши. Тезисы реформы уже вызвали бурный спор во всех кругах. Консерваторы недовольны: реформа лишает помещика всей полноты власти над крестьянином, подтачивает сам порядок, на котором стоит деревня. Либералы тоже недовольны, но по иным причинам: им мало одной свободы — подавай крестьянину землю, да без всяких обременений в виде долга, без выкупных платежей, без многолетней кабалы. Славянофилы цепляются к одному конкретному пункту — к праву крестьянина выйти из артели. В этом они видят разрушение исконной русской общины, круга, который держал мужика веками. Ни одна из сторон не выказала полной поддержки.

Сэр Крэмптон откинулся на спинку кресла и постучал пальцами по краю стола. Недовольны все. С разных сторон, по разным причинам, но — все. И это, пожалуй, единственная точка, в которой сходятся здешние партии. Значит, здесь и надо бить.

Он вызвал секретаря — негромко, одним звонком колокольчика.

— Садитесь, — сказал мужчина, когда тот вошел, и подождал, пока секретарь устроится с карандашом наготове. — Записывайте. Работаем через доверенных лиц, без единого упоминания о нас.

Секретарь склонил голову и замер.

— В разных газетах, в одно время, но не в один день, должны начать появляться разборы реформы Винокурова. Только негативные. У каждой газеты — своя причина для недовольства, какая именно — вы и сами сумеете понять, почитав документы, — мотнул головой на полученные аналитические записки Крэмптон. Но не удовольствовавшись этим, все-таки озвучил основные направления. — Пусть одни ругают его за покушение на власть помещика, другие — за то, что он не дает крестьянину земли даром, третьи — за разрушение общины и артели. Важно, чтобы не просто шел спор между ними самими, а чтобы читатель видел: реформа юноши ничтожна и даже среди ярых оппонентов нет никого, кто бы его поддержал. Винокуров не угодил никому. Точка.

Он помолчал, взвешивая следующую мысль.

— Материалы должны выглядеть как самостоятельные суждения — не как заказ. Разные авторы, разный слог, разная мера злости. Одни пусть будут холодны и обстоятельны, другие — желчны. Но сходиться все должны в одном: реформа не годится.

Секретарь быстро писал, не поднимая глаз.

— Это дойдет до императора, — продолжил уже рассуждать вслух мужчина. — Газеты он просматривает, ему докладывают выдержки. Когда со всех сторон станут говорить, что проект никуда не годен, государь начнет сомневаться. А за сомнением придет и охлаждение. Юношу задвинут, отставят от дела. Такой результат нам нужен.

Сэр Крэмптон поднялся и снова подошел к окну. Снег за стеклом валил гуще, заметая мостовую.

— А с обиженным, отставленным, не нужным никому человеком, — договорил он, не оборачиваясь, — работать будет уже гораздо проще.

За спиной скрипнуло перо. Крэмптон усмехнулся про себя: колесо запущено, и остановить его теперь сможет разве что чудо.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой я вернулся с тем легким, почти мальчишеским нетерпением, какое всегда приходит после хорошего разговора, когда тебе ясно сказали: ступай и делай. Елена Павловна не прогнала меня, не наказала молчанием — она вернула мне дело. А значит, следовало немедленно сесть за работу, пока этот подъем не осел. И было радостно, что моя рождественская клятва, данная самому себе в церкви, будет все же исполнена.