И тут юноша произнес, будто персы ссылались на негласное согласие русского государя, и Александр Николаевич не сумел удержать лицо.

Он точно знал: никакого такого согласия он не давал. Ни негласного, ни письменного. Никогда.

И вот тут у мужчины возник вопрос — тот самый, что занозой засел в мыслях. Откуда взялась эта уверенность? Выдумал ли ее сам Винокуров, готовясь к сегодняшней встрече? Или персы ввели юношу в заблуждение, подсунув ему ложь для придания веса своим словам? Или — и это было хуже всего — кто-то из подчиненных, из тех, кто стоит близко к престолу, затеял за спиной государя собственную игру?

Император прищурился. Дело пахло не просто дипломатической неловкостью. За этим мог стоять заговор — медленный, тихий, спрятанный за дымкой персидских интриг.

Но сейчас, в этом разговоре, раскручивать клубок было рано. Нужны сведения, проверки, время. Потому Александр Николаевич и отложил вопрос, пообещав к нему вернуться. Вслух — спокойно. Внутри — с холодной решимостью разобраться до конца.

Он еще раз взглянул на юношу. Тот стоял прямо, не отводил глаз, и голос его не дрогнул ни разу. Он верил в то, что говорил. Это читалось безошибочно. И пока что Роман Винокуров не дал ни одного твердого повода обвинить его в нелояльности. Фактов измены не было. Одни слова — тревожные, но слова.

Значит, оставался последний способ проверить юнца. Сама реформа.

Если проект продиктован юноше персами, если за его спиной кто-то стоит — Роман не выдержит. Чужие мысли можно заучить, но нельзя отстоять под прицелом вопросов. Там, где кончается заученное, начинаются пустота и неловкие паузы. Император умел это видеть.

Он раскрыл папку снова и поднял глаза на Винокурова.

— А теперь поговорим о вашей работе.

14 января 1860 года

Петербург. Зимний дворец

Елена Павловна сидела в кресле у окна, сложив руки на коленях, и со стороны наблюдала за разговором, не вмешиваясь в него ни словом, ни жестом. Лицо ее оставалось спокойным, почти безучастным, но это спокойствие давалось ей немалым трудом: внутри еще тлела вчерашняя обида, и она то и дело напоминала о себе, стоило Роману начать говорить.

Женщина слушала объяснения парня про персов внимательно, ловя каждую интонацию. Про портрет жены, про друзей, которым тоже понадобились полотна, про массажный салон, про мастера, присланного в счет платы — все это складывалось в стройную картину. Елена Павловна успела узнать юношу за минувшие недели и теперь почти не сомневалась: он не лжет. В том, как он говорил, не было ни уверток, ни той особенной осторожности, с какой лжецы заранее расставляют слова. Он отвечал так, как говорят о вещах привычных и обыденных, произошедших на самом деле — и неважно, насколько давно это случилось.

Но обида от этого не уходила. Пусть и не солгал, а все равно умолчал. Скрыл не из страха, а потому, что посчитал себя вправе сам решать, какую правду ей знать. И сейчас, слушая его, княгиня с горьким удовлетворением думала: вот теперь пусть выпутывается сам. Никто его подстраховывать не станет.

Именно поэтому ей было по-настоящему любопытно, как юноша поведет себя дальше — без ее покровительства, под ледяным взглядом государя, зная, что за спиной у него никого.

Она уловила и то, чего не заметил бы посторонний: реакцию Александра Николаевича. Государь слушал ровно, не перебивая, но когда Роман заговорил о негласном согласии на контакт с персами-бабидами, по лицу императора пробежала тень. На миг, не дольше. И пусть Елена Павловна не расслышала, а скорее уловила легкий шепот императора, так как сидела чуть сбоку, но он сказал ей о многом. И кроме шепота она видела, как дрогнула его бровь, как замерли пальцы, лежавшие на папке.

Великая княгиня сразу поняла: Александр Николаевич изумлен. Значит, никакого согласия он не давал. И мысль ее тотчас заработала в ином направлении. Если юноша не выдумал — а в это Елена Павловна не верила, он совершенно не умел врать — то кто-то за спиной государя налаживает контакт с персидской оппозицией, прикрываясь его именем. Кто? Она мысленно стала перебирать имена тех, кто имел доступ к подобным делам, кто ведал восточным направлением, кто мог бы свести персидского наследника учения Бабы с посланником России. Круг выходил невелик, но в нем умещалось достаточно людей, способных на собственную игру.

Вслух она ничего не сказала. Пока рано. Сначала надо дослушать до конца.

А дальше разговор свернул к реформе, и тут Елена Павловна невольно выпрямилась.

Император заговорил иначе — уже не как следователь, а как человек, который читал документ и нашел в нем то, что ему по душе. Он одобрительно заметил, что на этот раз Винокуров учел вопрос финансирования: четко прописано, откуда возьмутся деньги и в каком количестве. Княгиня и сама это отметила еще вчера, но похвала из уст государя звучала куда весомее.

Вообще, судя по всему, проект реформы Александру Николаевичу нравился. Он листал папку, задерживался на страницах, возвращался к прежним местам. Но беспокоило его другое, и он не стал этого скрывать.

— А учитывали ли вы, — спросил император, подняв глаза на Романа, — что внедрение вашей реформы может привести к расколу в обществе? И что вы готовы ответить авторам всех статей, что обрушились на вас с критикой?

Елена Павловна перевела взгляд на юношу. Вопрос был тяжелый, на нем легко сбиться, начать оправдываться, уйти в туман. Но Роман не растерялся. Она с удовлетворением отметила, как спокойно и уверенно он заговорил: ответы на критику у него были готовы, и он выкладывал их по порядку, не заглядывая в бумаги — тезис за тезисом, четко и по существу. Княгиня позволила себе едва заметный кивок. Вот так. Именно так и должен держаться человек, который самостоятельно ведет работу и уверен в ней.

Затем император задал новый вопрос — за какое время Роман смог бы подготовить реформу уже не для одной губернии, а для всей страны.

И вот тут Елена Павловна, ожидавшая быстрого и самоуверенного «как прикажете», услышала совсем иное.

— Для всей страны, ваше величество, готовить пока рано, — произнес Роман. — Я полагаю, лучше внедрить проект для начала в рамках одной Саратовской губернии.

Княгиня нахмурилась, но не от недовольства — от удивления. Она ждала от юноши размаха, а он, напротив, сам себе ставил предел. Александр Николаевич, судя по его лицу, тоже был озадачен.

— Почему вы так считаете? — спросил он.

Роман ответил не задумываясь. Причин, по его словам, было несколько, и он перечислил их по порядку.

Первая: проконтролировать правильность введения реформы в одной губернии в разы проще, чем по всей стране. Вторая: средств потребуется тоже в разы меньше, а значит, удастся внедрить все в полном объеме, не урезая. Третья: недовольство на первых порах можно сгладить тем, что если в одной губернии не выйдет, то и на всю страну проект переносить никто не станет — и тогда помещики прочих губерний займут выжидательную позицию вместо того, чтобы поднимать шум и активно противиться нововведению. Еще и присмотреться могут — насколько выгодна реформа им самим и могут найти ее привлекательной.

Роман помолчал и добавил, что заодно на практике удастся проверить, все ли учтено, выявить «узкие места», собрать статистику. А позже, если возникнет желание расширить проект, эти сведения помогут избежать тех «детских» ошибок, какие есть в любом деле. К тому же станет ясно, в чем помещики других губерний пытаются юлить и лукавить, а в чем — нет, и как раз опираться тут следует на опыт саратовской губернии. Потому-то за внедрением в Саратове в первый год надо следить особенно пристально.

Елена Павловна слушала и чувствовала, как внутри нее медленно тает вчерашняя горечь, уступая место чему-то похожему на уважение. Нет, обида не ушла совсем, но теперь рядом с ней появилось другое чувство. Этот юноша умел удивлять. И сегодня он снова это сделал.

Император выслушал Винокурова, не перебивая, помолчал и медленно кивнул. Ни «да», ни «нет» он не сказал, своего решения не открыл — но и отбрасывать предложение не стал. Принял к сведению. Для первого разговора этого было немало.