Из банка я вышел с облегчением и с конвертом, оттягивающим карман. Перевод следовало разложить по уму: часть на жизнь, часть в дело, часть — Тихону на жалованье и те нужды, которые он озвучивал. К тому же желательно что-то и отложить про запас, просто на всякий случай. Я прошел по Невскому, не торопясь, заглянул в две лавки — просто так, чтобы дать голове отойти после банковской духоты, и повернул в сторону Михайловского дворца.

В этот раз я шел спокойнее, чем накануне. Не выглядывал никого на углах, не менял шаг у витрин. Тень за спиной, если она и была, меня больше не пугала: теперь я знал, чья это работа, а знание, пусть и не радостное, все же лишает страха половины его силы.

Самарин принял меня, как всегда, без задержки. После выходного он был необычно бодр и свеж — даже и не скажешь, что вчера он куда-то ходил, как собирался накануне. В кабинете у него было тепло, на столе горела лампа, хотя за окнами еще не смеркалось — Юрий Федорович, как видно, работал с самого утра, не поднимая головы. Он выслушал меня, взял листы, пробежал глазами по первой странице, потом отложил их и посмотрел на меня.

— Хорошо, что принесли. У меня как раз для вас кое-что есть.

Помня, что в прошлый раз после таких слов он показал мне две негативные статьи в журналах, я напрягся. Но все оказалось куда проще. Он поднялся, прошел к шкафу, где у него лежали бумаги по губерниям, и вернулся с тонкой папкой.

— Пришли данные из Саратова. Статистика по грамотности здесь целиком. Возьмите, сверьте со своими расчетами.

Я принял папку, раскрыл. Цифры шли ровными столбцами, и мысленно я облегченно выдохнул: то, что я утром правил по памяти, теперь можно будет выверить точно. К счастью, наша с Настей оплошность не стала фатальной.

— Спасибо, Юрий Федорович. Это многое упрощает.

Он кивнул и вернулся в кресло. Некоторое время мы молчали. Самарин готов был продолжить свою работу и лишь ждал, когда я покину его. А я думал — стоит ли рассказывать то, что мне сказал Завадский, или нет. В итоге я решил ничего не таить.

— Я узнал, кто за мной следит.

Самарин поднял бровь.

— Вот как?

— Жандармы. Третье отделение. Вчера вечером приходил один из моих людей, из бывшей труппы — их опрашивали. Не в мундирах, по-граждански, но он их признал. Спрашивали обо мне: для чего приехал, с кем вижусь, давно ли сошелся с великой княгиней.

Я сделал паузу.

— Я думал на господина Чернышевского или его людей, может быть, кто-то из иностранцев мной заинтересовался — в салоне князя Одоевского я встретил прусского посланника. Но оказалось, что это полиция.

Самарин долго молчал, глядя на лампу. Потом потер пальцами переносицу и взглянул мне прямо в глаза.

— Вы уверены, что не ошиблись? — спросил он, хотя по лицу его было видно, что мое заявление не вызвало у него удивления и он не стал говорить, будто это невозможно.

— Уверен. Слежка мне не померещилась, это факт. Вчерашний человек у фонаря и тот, что шел за мной к вам — наружное наблюдение. А слова человека из моей труппы указывают на того, кто этим занялся. Я не верю, что опрос моих людей и слежка — просто совпадение и работают разные группы.

Юрий Федорович откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Тогда я больше не будут отмахиваться от ваших слов, — заявил он мне. — И если вами заинтересовалось третье отделение, то дело серьезно. Оно не интересуется мелочами. Если за вами следят — значит, вас не просто заметили. Вас вписали в какую-то общую картину, о которой мы пока можем лишь догадываться.

— Или хотят вписать, — добавил я.

— Или хотят вписать, — согласился он. — Это, пожалуй, точнее.

Он помолчал, потом подался вперед и пытливо посмотрел мне в глаза.

— Скажите, Роман Сергеевич, есть ли у вас в Петербурге знакомства, о которых вам следовало бы промолчать? Люди, с которыми вы встречались не для дела и не по службе, но очень интересные жандармам?

Я выдержал его взгляд. Имя Федора Михайловича встало передо мной, но произносить его вслух сейчас, в этих стенах, показалось мне лишним. Не потому, что я не доверял Самарину — просто не хотел притягивать к писателю еще один внимательный взгляд.

— Есть, — ответил я коротко. — Но это частные визиты. И ничего противозаконного в них нет. Как и в моих беседах с этим человеком.

Самарин покачал головой, не соглашаясь с моим утверждением.

— Поймите, — сказал он, — у третьего отделения свои представления о том, что противозаконно, а что нет. Они не будут ждать, пока вы нарушите закон. Для того чтобы заняться вами, им достаточно известий, что вы дружили с теми, кто у них на примете.

Он замолчал, давая мне возможность назвать имя. Но не дождался. Тогда он встал, прошелся по кабинету и остановился у окна.

— Мой вам совет — не нужно никуда бросаться и ничего объяснять. Ни в полицию, ни тому человеку, которого столь рьяно оберегаете. Лучше вообще с ним прервите на время общение. И продолжайте работать, как работали. Слежка — это неприятно, но пока это не обвинение. Пока это просто взгляд. Однако будьте осмотрительны: не пишите лишнего, не говорите при чужих, не оставляйте на столе то, что не предназначено для чужих глаз.

Я поднялся, взял папку с саратовскими данными.

— Я понял. Спасибо.

Уже у двери он остановил меня негромким голосом:

— И еще, Роман Сергеевич. Когда поедете домой, не прячьтесь и не ускоряйте шаг. Идите ровно. Те, кто смотрит, кормятся не вашим страхом — им нужен ваш неверный жест, который вы способны от страха совершить. Не давайте им его.

Я кивнул и вышел. В руке у меня была папка с цифрами, в кармане — письмо Кряжина о патенте и покупателе, а также конверт с деньгами. Две стороны моей жизни. Одна связана с реформой страны, и вторая — с изобретениями и деньгами. Обе способны изменить будущее. И обе мне дороги. Как бы не потерять их обеих от назойливости политической полиции.

Вернувшись домой, я снова вспомнил просьбу Кряжина. Лег, заложил руки за голову и стал перебирать в уме все, что еще неизвестно в этом времени, но уже можно воплотить. Как назло конкретных идей не приходило в голову. Все «мои» изобретения я «придумал», решая какие-то свои бытовые проблемы. Может, снова пойти этим путем? Не пытаться «придумать» просто что-то абстрактное, а оглянуться и посмотреть — что еще я хотел бы иметь под рукой в этом времени, но это еще не изобретено?

«Да, пожалуй, так и поступлю», — кивнул я своим мыслям.

— Роман, иди обедать! — прервал мою решимость голос Насти.

— Так и поступлю, но уже на полный желудок, — резко поменял я свои планы.

Никуда от меня новые патенты не денутся.

Петербург. Михайловский дворец

Самарин явился к великой княгине во второй половине дня — на свой обычный доклад о ходе работы над реформой. По залам дворца его провели без промедления прямо к Ее Высочеству.

Елена Павловна ждала его в малой гостиной, за письменным столом, заваленным бумагами редакционной комиссии. Она подняла глаза от листов и коротким кивком указала на кресло напротив.

— Я вас слушаю, Юрий Федорович.

Самарин сел, но папку раскрывать не стал. Помедлил, подбирая слова.

— Сейчас я к вам не по делам комиссии, ваше императорское высочество. Вопрос касается Винокурова.

Женщина отложила перо и выпрямилась.

— Говорите.

— За Романом Сергеевичем установлено наблюдение. Он сообщил мне об этом сам, еще вчера. Но тогда я не придал этому значения, списав на мнительность юноши. Но уже сегодня он не только подтвердил, что ему ничего не померещилось, но и сказал, что получил имя своих преследователей.

— Подробности, — нахмурилась Великая княгиня.

— За Винокуровым ходили два дня люди в гражданском платье. Сначала стояли у его дома, после сопровождали по дороге в Михайловский дворец. Юноша заметил их и, надо отдать ему должное, не поднял паники. Он держался спокойно, но, как вы понимаете, это весьма не способствует душевному равновесию. Сегодня он высказал предположение, что наблюдение связано с третьим отделением, которое опрашивало членов его труппы о нем. Я не стал ни подтверждать, ни опровергать, лишь спросил, почему у них мог возникнуть к нему интерес, — продолжил Самарин. — И вот что настораживает. В разговоре Роман Сергеевич упомянул, что в последнее время встречался с человеком, которого можно назвать неблагонадежным. Имени он не назвал, а я настаивать не стал — на парня итак оказывается давление. Я дал ему совет прервать общение с этим человеком, но последует ли он ему? Вы знаете Винокурова — он личность весьма своевольная.